0041
0087
0185
0142

"Меган почти была счастлива. Почти. Но это почти разъедало ее душу, как серная кислота лакмусовую бумажку... Успех в школьной команде по квиддичу, обилие друзей, забота родных, учеба несложная." - MEGAN JONES

МАССОВЫЕ КВЕСТЫ

в игре январь - февраль'98

Вагон 12 – N. Longbottom [19.12]
Вагон 10– J. Finch-Fletchey [18.12]

HOGWARTS. PHOENIX LAMENT

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HOGWARTS. PHOENIX LAMENT » Архив завершенных личных эпизодов » [14.08.1981] Я же тебе говорил!


[14.08.1981] Я же тебе говорил!

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Я же тебе говорил!
--

› Участники: Alastor Moody, Minerva McGonagall
› Место: Госпиталь им. Св.Мунго.

› Время: Утро прекрасного нового дня.
› Погода: В палате тепло, светло, идиллический пейзажик за окном.

Утро добрым не бывает. Особенно если несколько дней назад получить несколько непростительных заклинаний и одну недоаваду. И если Минерве кажется, что хуже быть не могло, то Аластор готов развеять ее наивные предположения.

0

2

В комнате ровно четырнадцать шагов от сетны до стены. И еще восемнадцать от дверей до окна. У Алстора была возможности проверить это, да еще и не один раз, чтобы закрепить полученный результат. Целители боялись его как огня. Обычно в больницу Святого Мунго он прибывал в бессознательно состоянии, но стоило ему прийти в себя. Пиши пропало. Аластор Грюм не обладал мерзким характером, нет, но там за стенами кипела война, продолжалась бойня, он просто не мог отлеживаться в больнице, пока все это происходило.
Один из неопытных авроров, принес известия. Жаль, что магическом мире не отрубают голову гонцу, который принес плохие известия. Минерва МакГонагалл пропала, не выходит на связь, и все обеспокоены. Обеспокоены? – взревел Аластор, срываясь с койки, как подорванный. Обеспокоены? Да она же пропадет. Подумаешь, преподаватель в Хогвартсе, подумаешь получала награды и значки, подумаешь…она просто женщина. Грюм уже накинул мантию, когда двое целителей с наставленными палочками показались в дверях.
- Вот не надо, ребята, просто не надо, - сознательно предупредил волшебник. Сами виноваты, сами буду шишки свои лечить. Аластор добрался до штаб-квартиры Ордена быстрее, чем собирался, подгоняемый возможным возвращением в больницу. В хабе Дамблдора не было, и никто не мог объяснить, куда он направился. Никто вообще ничего не мог объяснить, Грюм в очередной раз подумал, что без него все пропадут. Создав заклинание слежки он собирался выследить Дамблдора. Трижды посмеялся про себя, потом еще раз и еще три раза. Выследить Дамблдора. Ага, будь он трижды великим магом и еще папой римским в придачу, ему было бы это не подвластно. Но все же попытаться стоило. В итоге где-то под Уэльсом его след терялся, как и возможность Грюма помочь, если потребуется. Все, что теперь ему оставалось – это ждать. Раны давали о себе знать, а идти больше было некуда. Верной дорогой обратно в больницу Мунго. Целители встретили его палочкой, а он просто вскинул руки. Если она пострадает, он себе этого никогда не простит. Как не простил смерти многих, кто был ему дорог.

- Аластор, - осторожно кто-то будит его за плечо. Он уснул на кровати в сидячем положении, словно надеялся вскочить, как только того потребуется. Палочка в руках, бешенный взгляд спросонья. Целитель в лимонной мантии игнорирует палочку, смотрит на него встревоженно, что раздражает Аластора не меньше. Ему не нужна забота. Как он вообще смог уснуть? – Вы просили сообщить, если вдруг Минерва МакГонагалл окажется в больнице…Постойте, куда вы, Аластор? Я даже не сказал вам, где она. Вы не можете заглядывать в каждую палату и пугать пациентов? Аластор, прошу вас, будьте благоразумны?! Аластор! Аластор, вы несносны. Я вас ненавижу.!
- Взаимно, Тадеус, - ехидно отозвался Грюм. Этот парень талантливый целитель, который собирал его по косточкам, снова и снова возвращал его к жизни. Все остальные уже давно отказались работать с Аластором Грюмом, а Тадеус продолжал. Теперь он плелся следом за ним, извинился за оказанное неудобство. Разъяренный вид Грюма мало кому внушал доверие. А он продолжал искать. Остановился только в тот момент, когда увидел бледное хрупкое тело, покрытое теплым одеялом. – Мы дали ей снотворное.
Грюм отпихнул его в сторону, приблизился к постели, набрал в грудь побольше воздуха и уже собрался кричать, как Тедди набросился на него и попытался закрыть лицо руками.
- Вы не посмеете. Вы с ума сошли! Ее доставили этой ночью. Вы ужасный человек, Аластор Грюм!
- Я буду ужасен, если она умрет из-за меня, - проворчал аврор, скидывая со своих плеч длинную фигуру целителя, прав, кричать передумал.
- Она не умрет, - упрямо произнес Тадеус, потирая ушибленное плечо. Он подставил стул для Грюма, понимая, что выгнать его все равно не удастся. Он уже сел на стул, принял позу сфинкса и стал ждать, пока бедная женщина проснется под его убийственным взглядом. Тедди просто закатил глаза, распорядившись подавать обед в эту палату, а так же съязвив не постелить ли для Аластора коврик возле кровати. Увернувшись от брошенной вазы, Тадеус отправился на обход, а Аластор остался сидеть возле кровати. Вот она только проснется. Она узнает, что такое, когда Грюм в гневе. И вместе с тем в груди радостно билось сердце. Мало кто возвращался из рук Волдеморта живым и невредимым. Она единственная?

Отредактировано Alastor Moody (2015-11-09 23:42:53)

+2

3

МакГонагалл не знала и не помнила, что она уже двое суток находится в госпитале. Она пребывала в абсолютном нигде. Сперва в этом «нигде» было страшно – как только Альбус передал ее в руки колдомедикам, эффект его присутствия сошел на нет, и боль, перемешанная с ужасом и горем, вернулась в ее измученное тело и ее изломанное сознание. Колдомедики прилагали все усилия, накладывая заклинание за заклинанием, вливая в нее снадобье за снадобьем. Но в первую ночь их пациентка все равно металась в немом бреду, сбивая повязки, сбрасывая одеяла и даже едва не опрокинув поднос с зельями. Потом, видно, силы окончательно оставили ее, а восстанавливающие чары начали действовать – женщина присмирела и только изредка тихо и протяжно стонала.

Ко вторым суткам дело пошло на лад. Минерва все еще не приходила в себя, но критическая точка была пройдена. Колдомедики смогли подействовать не только на тело, но и на сознание, успокаивая, упорядочивая обрывки, распутывая темные нити и пропуская внутрь тепло и свет жизни. Она увидела первые сны – тревожные, недобрые, но все-таки не наполняющие безотчетным ужасом сердце. В них не было ничего особенного: школа, война, друзья и ученики. То, что сметало на своем пути безжалостное «империо», медленно, но верно возвращалось на круги своя.

Пару раз под вечер второго дня она даже пыталась прийти в себя. Ей, по крайней мере, удавалось осознать горизонтальное положение в пространстве, приглушенный свет за закрытыми веками и чье-то присутствие. Присутствие не пугало. Она чуть приподнимала руку, пытаясь протянуть ее тому, кто был рядом с ней, но это усилие возвращало ее обратно в темноту бессознательного. Угасающим краешком сознания она успевала ощутить, что рука, к которой она тянулась, ловит ее руку и аккуратно укладывает обратно, но и только. Голос – даже если тот, кто был рядом, и заговаривал с ней – уже не успевал поймать ее у края.

Но вот наконец болезнь миновала еще одну из значимых вех: беспамятство перешло в мирный сон, а сон – в пробуждение. На этот раз МакГонагалл осознала происходящее достаточно четко. Не открывая глаз, она понемногу восстанавливала в памяти последние события: бой, плен, спасение… что дальше? Долгие-долгие часы темноты. Она ведь почти умерла. На половину заклинания. Но ей, кажется, не дали сделать это полностью, хотя внутренности пока отзывались неприятными ощущениями на любую попытку шевельнуться.

И кто-то все еще был здесь. Был все то время, что она пролежала в постели. Минерва не помнила, как над ней колдовали целители, но помнила, что ее рука всегда находила другую руку. Тогда она становилась спокойнее, во снах появлялись краски, расплетался черный клубок чужой злой воли. Она не могла перебирать образы и имена, но когда волшебнице захотелось позвать того, кто был рядом, когда она пришла в себя достаточно для того, чтобы вспомнить и произнести имя, имя само услужливо слетело с губ.

Аластор?.. – вопросом, но скорее не «это ты?», а «ты здесь?». Вслед за словом должен был последовать новый решительный шаг – нужно было открыть глаза. Минерва не решилась. Она вспомнила вдруг, что не так давно вот так же сидела у постели. Сидела и знала то, чего еще не знал пришедший в себя. Может быть, он тоже что-то знает. Эта жуткая и огромная мысль, вдруг пришедшая в голову, грозила свести на нет весь успех колдомедиков по приведению ее головы в порядок.

Отредактировано Minerva McGonagall (2015-11-10 18:50:15)

+2

4

Она не приходила в себя. Несколько раз было похоже, что Минерва вот-вот вырвется из собственных кошмаров, тогда Аластор бросался со своего стула, припадал на колени рядом с ее кроватью, сжимал ее ладонь, надеясь, что это поможет. Самому ему было жутко возвращаться на белый свет одному, знать, что кроме Тедди его никто не встретит приветливой улыбкой. Грюм не расшаркивался перед людьми, считая, что лучше говорить правду, только правду, исключительно правду в глаза. Он срывался. Ненавидел этот мир и срывался. Минерва МакГонагалл была святой женщиной в его понятии, и не заслуживала того, что с ней случилось.
Аластор Грбм выкрал медицинскую карту женщины, изучал ее ровно столько времени, сколько потребовалось Тадеусу открыть охоту на вредного пациента. Когда он стал угрожать Грюму, что отправит его обратно в палату, запретив сидеть здесь, Аластор сдался. Ему больше всего хотелось быть с ней. Здесь и сейчас. Даже не тянуло туда, за стены больницы, потому что ее состояние было важнее. Тадеус иногда рассказывал Аластору, что делают целители. Не то, чтобы это волновало аврора, просто Тедди хотел его отвлечь. Не всегда получалось, ибо мысли мужчины неслись вперед со стремительностью урагана, и он попросту забывал то, о чем говорил целитель. Тогда Тадеус взмахивал руками, ругался на польском и уходил.
В этот раз Аластор снова оказался на коленях возле кровати Минервы, сжимал ее ладонь, мечтая, чтобы она открыла глаза. Если она выбралась живой из рук самого Волдеморта, она просто обязана выжить. Он бы не смог себе простить тот факт, что сам все это время был в лечебнице, пока она рисковала жизнью. Какой идиот, вообще, разрешил ей это делать? Эта женщина должна была быть в стенах замка, который охранялся, как обещал Дамблдор. Не удержавшись, мужчина прикоснулся шершавыми губами к ее ладошке. Она даже не поняла, что происходит, снова забывшись в беспамятстве.
Иногда Аластор мерил шагами ее палату. Теже четырнадцать шагов от стены до стены. Нога сильно болела, если он не мог остановиться, то подтаскивал ногу за собой. Это беспокоило Тадеуса, но выставить его из палаты МакГонагалл можно было только под угрозой непростительно заклинания. На такое никто пойти не мог, и поэтому Грюм занимал свой пост, как наблюдающий. Стоило ей только издать звук, как Грюм соскакивал со своего места и бросался звать Тедди.
- С ней все будет в порядке, - в сотый раз говорил Тадеус, неверящему Грюму. Аластор лишь мотал не по годам седой головой. Он не верил. Если бы все было в порядке, валялась бы она столько времени в беспамятстве? Нет, определённо, с ней не все в порядке. Ему хотелось затряхнуть целителя, словно это могло чем-то помочь. Десятки часов возе ее кровати, и он отказывался перебираться на более удобное место, словно наказывал себя неудобством. Когда она снова застонала, Аластор подался вперед, услышав свое имя.
- А кто же еще. Кого еще ты тут ожидала увидеть? Дамблдора, что ли? - ворчливо крякнул аврор. Не смотря на то, что он был младше Минервы, он считал своим долгом заботиться о ней. И позволял себе отчитывать ее, как студентку. – Выпороть бы тебя. Да так, чтоб на век запомнила.
Сквозь зубы промямлил мужчина, сжимая ее руку. Он здесь, рядом с ней и никуда не уйдет. Ни одна сила не заставит его выйти из палаты. Целители и их разбитые носы тому доказательство. Минерва хотя бы воспринимал его таким, какой он был с его характером и манерой обращатсья с людьми. Все остальные хотели видеть в нем наследника чистой крови, на что валлиец посылала их дальним маршрутом, обещая показать самый удобный путь. Пусть он и был чистокровным волшебником, он был валлийцем. Никто не может указываться валлийцу, что делать. Никто не может говорить ему, что он должен.
- Ты меня напугала, - как можно мягче пытался сказать волшебник, корча изуродованный рот в подобии улыбки. Уже никогда его лицо не будет улыбаться, как прежде. Но так ли это важно? Он выйдет отсюда, когда она поправится, и тогда берегитесь Пожиратели Смерти. Он найдет всех, кто посмел обидеть ее и сотрет их в порошок.

+2

5

Минерва все-таки открывает глаза. Медленно-медленно, ресницы за эти дни будто склеились с кожей, а под веки насыпали песка. Окружающий мир встречает ее отвратительным туманом, в котором она кое-как может рассмотреть очертания палаты и Аластора, сидящего возле ее кровати. Нет, больше она никого не ждала. Она угадала его еще тогда, в минуты неудачных попыток вырваться из забытья. Пожалуй, стоило прийти в себя пораньше хотя бы для того, чтобы Грюм успокоился и отправился спать, но… желания далеко не всегда совпадают с возможностями. Последнее время не совпадают вообще.
Ты… думаешь… мне было недостаточно? – спрашивает она и силится улыбнуться, но гримаска выходит так себе. Не такая жуткая, как у самого аврора, конечно… скорее жалкая. Очень скоро МакГонагалл начнет раздражать собственное бессилие, но пока она не может осознать, как выглядит со стороны. – Розы… терпеть не могу… розы, – выдох. Молчание.
Возможно, целители еще не довели свое дело до конца, возможно, исключительно из своего упрямства волшебница пришла в себя раньше, чем стоило. А может быть, это уже невозможно вытравить из памяти, невозможно не видеть перед собой решетку со стеблями и цветами роз, невозможно, едва вырвавшись, снова не возвращаться туда. 
МакГонагалл снова закрывает глаза. Будто боится, что все, что она видела, отразится в них, что в них он увидит страх, который пока так и не выпустил ее из когтистых лап. Выпустит ли?..
Ты… первый начал, – еще одна блёклая улыбка в ответ на его заявление. Минерва может себе представить, чего стоит Аластору сейчас не вытрясти из нее душу, едва-едва вернувшуюся в тело, за то, сколько бессонных часов и неприятных минут ему пришлось из-за нее пережить. И была несказанно благодарна и за этот доброжелательный оскал, и за то, что ей не пришлось открывать глаза в пустой палате. – Я… по твоему примеру… хотела всех покрошить… в начинку… для хогвартского пирога.
Если больно – смейся. Если понятия не имеешь, что будет завтра и будут ли завтра те, кто тебе дорог – смейся. Невыносимо серьезная в обычной жизни Минерва готова была иронизировать надо всем, и особенно над собой, когда ситуация напоминала безвыходную. Сейчас, к примеру, она никак не могла понять, почему не рассеивается перед глазами проклятый туман. Шевелиться также было проблематично, что оставляло сомнения по поводу наличия второй руки и ног. Ничего особенного она вроде бы не чувствовала… Это-то и пугало.
Давно ты… я здесь? – совершив над собой громадное усилие, Минерва все-таки приподняла голову и одновременно с тем согнула ноги в коленях. Ноги согнулись. Вторая рука благополучно лежала под одеялом. Шея сгибалась и разгибалась. Но зря, ой, зря она предпринимала эту исследовательскую операцию! В доказательство того, что они существуют, все органы и конечности дали одновременный болевой залп. Женщина скривилась, процедив сквозь зубы какое-то ругательство, подчерпнутое, похоже, как раз у Грюма.
Пххф… нет. Все нормально. Не надо… колдомедика. Не отпускай… руку.
Такая глупая, странная просьба. И уже кажется, что она слишком много требует от него, отнимает своей идиотской выходкой драгоценное время. Встав на ноги, МакГонагалл, естественно, ни за что не признает, что была не права, и скажет еще, что не стоило так убиваться над ее старыми костями. А пока она не думает, а чувствует, говорит то, что хочет сказать.

+2

6

Он со скрипом передвинул стул и селе еще ближе. Теперь он мог второй рукой касаться ее волос. Он и раньше делал это, но Минерва тогда была без сознания и не смогла бы остановить его или укорить в слабости и романтичности натуры. Романтики в нем не было, от слова совсем.
- Думаю, что мой урок пошел бы на пользу, - осторожно заметил аврор. С одной стороны он хотел знать, хотел допытаться, что с ней произошло. С другой стороны, он как никто другой знал, что о таких вещах лучше говорить тогда, когда слова льются потоком, а не приходится их вытаскивать клещами.- Значит, я правильно заказал лилии. Им тут на днях венки похоронные прислали. Спрашивали, не нужны ли мне. Я взял один, с лилиями.
Зло шутит аврор. За этой злобой прячется его волнение. Волнение за все, что происходит с ней. Он и сам толком не может объяснить, почему его так это волнует. Она сделала свой выбор, вступив в Орден Феникса, она одна из многих, такая же как все. И вместе с тем особенная.
Ее высокая, почти неземная красота, граничит с божественным проведением. Даже мертвенно бледная, она кажется ему античной богиней. Но эта мысль не отражается в глазах, когда Минерва бледнеет, снова закрыв глаза.
- Даже не думай, ясно? Ты оправишься в кратчайшие сроки и встанешь наноги.А иначе, я стану твоим персональным ночным кошмаром, Минерва, клянусь! – он повысил голос не с целью напугать на ее, но донести свою мысль и вырвать из лап оцепенения. Уж он-то точно знает, какого это быть на волос от смерти. Он точно знает, что такое умирать и возвращаться. – Ты еще спорить со мной начни, - возмутился волшебник. На его голос заглянул целитель. Тадеус решительно приблизился к волшебнице. И почти пинками заставил Аластора подняться. Уходить Грюм не собирался. Тед вздохнул, мысленно досчитал до десяти, и раздвинул ширму, поделившую палату на две части.
- Он сидит возле вашей постели с того момента, как я оставил вас в палате. А перед этим разбудил добрую половину пациентов, пока пытался вас найти. Это не человек, это машина для порчи имущество, - бубнит под нос целитель, осматривая свой пациентку. Аластор стоит за ширмой, отчаянно борясь с искушением вышвырнуть его за дверь, а самому остаться с ней. Но в целебной магии его познания весьма посредственны. Ей нужен лучший. Кто может быть лучше того целителя, который собирал его по кусочкам раз за разом. А вот Аластор подкачал. Тедди будто чувствует общую неловкость. Обещает, что зайдет через пару часов, и говорит, что очень надеется, не заставить тут верного сторожевого пса. За что получает подзатыльник и скрывается за дверями. Грюм снова тащит стул, с ворчливым кряканьем обрушивается на него и снова цепляется за ее ладонь.
- Как же так, Минни, как такое могло произойти? С тобой, - его голос предательски дрогнул. Переживания рвались наружу, но аврор давил их своим подсознанием. Не время для романтических соплей. Там за окном гремит война. Но как это могло произойти с такой осторожной и внимательной женщиной, как профессор МакГонагалл для Аластора оставалось загадкой. Он найдет тех, кто отправил ее на задание, и месть его будет страшна и ужасна. С этой мыслью приходит осознание того, что в плену она была не одна, а раз Дамблдор доставил в больницу только ее…
Глаза стекленеют мгновенно. Он понимал, что это значит. Понимал, но не мог заставить себя сказать это вслух. Вместо этого сильнее сжал ее ладонь.
- Как только тебя выпишут, ты немедленно отправишь в Хогвартс и больше оттуда и ногой не ступишь без моего ведома. Да, Минерва! Если надо будет, я приставлю к тебе личную охрану, которая будет с тобой двадцать четыре часа в сутки, - угроза была реальной. Аластору Грюму не задают вопросов, просто выполняют то, что он требует. И у тех, кто будет вынужден стать тенью профессора, так же не будет возможности отказаться. – Не хочешь? Вот и отлично.

+2

7

Лилии? Это хорошо… приноси. Украсим палату, – мрачный юмор Аластора нисколько не смущал Минерву. Скорее уж именно в этом они достигли наилучшего понимания, периодически пугая орденскую молодежь странноватыми диалогами. Да и против ворчания она ничего не имела – пока этот аврор чем-то недоволен, планета не сойдет со своей оси. Ее могло бы заставить насторожиться и понять всю глубину его переживаний другое – то, что он и правда не отпускает ее руку, то, как бережно он касается ее волос, то, как… привычно и в то же время по-иному звучит его голос. Потом Минерва еще долго будет раздумывать об этом, а пока она только благодарно впитывает искреннюю заботу, и желание поскорее встать на ноги крепнет с каждой минутой. Риддл хотел разрушить ее мир, и ему это удалось, но – все можно вернуть, пока рядом есть люди, которым не всё равно. – Откуда тебе… знать? Может, ты уже… мой ночной кошмар? – исключительно из упрямства МакГонагалл действительно готова была начать спорить и доказывать, что ее присутствие в то время и в том месте было необходимо.

Однако неожиданный и резкий звук открывшейся двери среагировал с больным сознанием странными образом, и перед глазами вихрем пронеслись зеленые вспышки. Волшебница зажмурилась и смолкла, стараясь справиться с тем, что ей подбросила память: четыре зелены вспышки, четыре тела. Она – лицом к лицу с одним из них. Мог ли он выжить, если бы ее там не оказалось?..
Не ругайтесь на него… – тихо шепчет Минерва целителю, вновь силясь улыбнуться. – Он очень помог мне тем… что был здесь, – и смолкает, старательно сосредотачиваясь на слежке за движениями палочки колдомедика. Это самое безобидное из того, о чем сейчас можно думать. Тадеус не задерживается у ее постели надолго – несколько глотков какого-то снадобья, несколько диагностических заклинаний, что-то обезболивающее и что-то успокоительное – но женщина и за это краткое время успевает почувствовать себя лучше. Становится легче дышать и говорить, уже не нужно выталкивать из себя слова резкими выдохами.

И на старуху бывает проруха, – целителю не удается надолго задержаться в палате, Аластор практически выставляет его вон, и за этим забавно наблюдать. Минерва благодарна обоим и не хочет вмешиваться в эти дружеско-вражеские взаимоотношения. Чуть позже она сама разберется с тем, кому, когда и сколько стоит здесь вздыхать над ее судьбой, а пока что все карты в руках у аврора. И ее это не расстраивает. – И нет, Аластор, ты ни разу не угадал. Я буду делать то, что считаю правильным, а не, чего хочешь ты. Если наши мнения совпадут – тебе повезет.
Говорит она все так же тихо, вот разве что голос теперь не прерывается и звучит достаточно уверенно. МакГонагалл прекрасно понимает, что в ближайшее время ей действительно не стоит лезть на рожон, потому что враг не простит им столь поспешный уход из его гостеприимного застенка. Однако это будет только ее решение, а не чье-то распоряжение. В приказном тоне с ней имеет право разговаривать только один человек, и он обычно этим не злоупотребляет.
Знаешь… Я все думаю о том, что, может быть, они остались бы живы, если бы там не было меня. Я ничем не смогла им помочь. Только об этом я жалею, – Минерве повезло – эти лица не снились ей. Но сейчас образы с услужливой расторопностью вставали перед глазами, будто только того и ждали. Заклинание Тадеуса явно сглаживало тревогу, но не могло совершенно свести ее на нет.

+2

8

Аластор лишь покачал головой. Спорить с этой женщиной было бесполезно. Ал уяснил это еще в самом начале их знакомства. Грюм даже не пытался казаться умнее ее, просто старался защищать ее. Это единственное, что мог сделать мужчина, и не выдать своего трепетного отношения к ней. Не время, - уверял он себя. За стенами бушует война. Еще скольких придется похоронить, а он тут со своими эмоциями. Он всегда говорил себе, что когда-нибуь, однажды, скажет ей о том, что чувствует, но не знает точно, когда это произойдет.
Создатель создал их такими. Ни больше, ни меньше. Слишком похожими, но в тоже время такими разными. Его тянуло к ней, как магнит. Ее реакция такая  предсказуемая. Она готова все принять на свой счет. И это Аластор видел в ее глазах. Сжимая ее ладонь еще сильнее, прикасаясь к ней губами в неосознанном жесте, мужчина пытался найти слова, чтобы объяснить ей реалии жизни.
- Я потерял намного больше. Помнишь Доркас Медоуз?  Смышленая была девчонка, так все нравилась. И мне нравилась, - неловкий румянец проступил на его щеках. Доркас, как поступила, выказывала ему знаки внимания, а он все отмахивался. Неужели мог кого-то заинтересовать? На самом деле ему было непонятно, что происходит вокруг него. Он был никому не нужен, предан своей работе, а тут вдруг молодая девчонка интересуется им, а его сердце тянется совсем к другой женщине. Слишком гордой, чтобы это заметить. – Они исполосовали мне лицо, думали, что этого будет достаточно. А ее убили. Он убил ее. Лично. Никто из его последователей не смог с ней справиться. Она сражалась за себя, за меня, за нас с тобой и еще за тех желторотиков, что Министерство толкает на верную гибель. Их будет еще много, Минерва, пока мы не остановим его. Я не остановлю. А ты будешь в безопасности, - резко заметил Грюм. Он скорчил недовольную физиономию, от чего испещренное ранами лицо стало выглядеть устрашающе. Кому он нужен таким? От него ничего не осталось, лишь сжигающая жажда мести за каждого, кто упал под натиском Темных сил. От него ничего не осталось, кроме желания найти и отомстить тем, кто сделал это с теми, кого он любил. Аластор Грюм никогда в открытую не говорил своим ученикам, что любит их, и в этом была его проблема. Они умерли, даже не зная, что учитель гордится ими. Глаза наполнились слезами. Но для нее он должен быть сильным. – Я каждый раз, каждый свой проклятый день думаю о том, что было бы, если бы я был там или в другом месте. Если бы я не валялся в больнице, пока ты рискуешь жизнью. Я был бы рядом, я бы тебе помог. Я бы не позволил ему к тебе прикоснуться.
Слишком много я в одном контексте. Но это, единственное, что мог сделать Грюм. Пока она страдала, он был в больнице, чувствовал себя защищенным. Это невыносимо, особенно если только предположить, что с ней могло случиться.
- Минни, - снова целует ее ладонь. Как это сложно и просто одновременно. Он все говорил себе, что это не правильно. Не нужны ей сейчас лишние переживания. Кроме того, в голове профессора Трансфигурации всегда был только Дамблдор. Не хотелось бы быть заменой старому другу. Да и разве возможно полюбить человека с таким скверным характером, как у Аластора? Вряд ли. У него даже нет шансов. Он просто обязан быть рядом с ней, как с теми, кого не смог защитить. – Просто пообещай мне, что будешь осторожна в будущем. Что не допустишь того еще раз. Я не переживу, если с тобой что-то случится.
Слова сорвались с губ прежде, чем он успел понять, что собирается сказать. Опустив глаза, мужчина что-то бормотал себе под нос, смешивая валлийскую речь с ругательствами. Еще никогда Грюм не чувствовал себя так глупо. В ее обществе он почему-то всегда чувствовал себя глупо. Хотелось совершать какие-нибудь необыкновенные вещи. Сердце в груди билось так сильно, так неистово, словно хотело вырваться из его грудной клетки.
- И это…я тут ромашек нарвал, - он кивнул на тумбочку у кровати, где стояла чудом уцелевшая ваза с ромашками. Конечно, он е сам собирал эти цветы, но разве это имело значение?

+2

9

Наверное, не стоило заговаривать об этом. Минерва искренне старалась упорядочить мысли в своей голове, разложить все по полочкам, вернуть все на прежние места, чтобы то, о чем не стоит говорить, спокойно лежало в темных пыльных углах, а не рвалось на белый свет любыми путями. Наверное, стоило найти силы в самой себе: они там найдутся, стоит лишь немного потерпеть. Война прошлась по каждому, в особенности – по тем, кто сражался на передовой. У каждого был свой календарь похорон и поводы считать себя повинным в смерти близкого человека, друга, коллеги, ученика, просто потому, что везде успеть невозможно. Временами их с Аластором календари безжалостным образом совпадали. Но и думать нечего было о том, что ей довелось пережить и повидать больше, чем ему. Сколько раз Грюм был на волосок от смерти?.. Лучше и не считать. Лучше вообще не думать, что он мог и еще может погибнуть на этой войне. Потому что он не может, не должен и не сделает этого.
Наверное, не стоило заговаривать об этом. Но кому еще сказать все, что не дает спокойно жить? Можно сказать Альбусу, можно сказать Августе… они посочувствуют, они, конечно, даже поймут, но почему-то Минерве всегда казалось, что в этот момент они больше волнуются за нее, чем понимают весь ужас положения и причину ее горя. Аластор знал, о чем она говорит. А она понимала, о чем сейчас говорит он. Это был удивительный момент, редчайшая минута откровения. На время забыв о себе, Минерва смотрела на него, не находя слов. Ей даже спорить расхотелось, чтоб не расстраивать Аластора еще больше.

А потом он сказал о защите. О том, что он не позволил бы ему… МакГонагалл съежилась, отдергивая руку, вжимаясь в стену. Большая часть стараний Тадеуса в части ментальной сферы обернулась прахом, ее перекручивало и ломало, и если бы она только могла повернуться или подняться, не испытывая при этом нового приступа боли, то точно кидалась бы сейчас на стены, и это в данном случае не просто фигуральное выражение. Две истории сплелись в одну. Железные розы окрасились алым – кровью? – и опутывали все вокруг смертельным, удушающим плетением.
Она не выносит, когда ее лица касаются чужие руки. Много воды утекло, все почти забылось, осталась только разумная привычка держать дистанцию. Почти всегда. Но… Уже через несколько секунд поняв, что позволила себе какую-то совершенно ребяческую выходку, она вновь протягивает Аластору руку. Высшая степень доверия – прикосновения да краткая форма имени. Что она может еще?.. Да даже если бы могла – зачем это нужно?..

Прости, – виновато вздыхает МакГонагалл, все еще последними словами ругая себя за минутную слабость. Не нужно ему все это. Ему и без того достаточно неприятностей, встать бы на ноги самому. – Я буду еще осторожнее, чем раньше, честное слово. Я все же хотела бы увидеть послевоенное Рождество и уговорить тебя не дежурить в праздничный вечер, - осторожная и все еще слегка виноватая улыбка. Мысли о времени после войны – почти запретная тема. Никто не знает, что будет завтра. Никто не хочет загадывать и не решается мечтать. Минерва тоже. Но глупое чувство надежда с упорством, достойным лучшего применения, фениксом взлетает над очередными руинами.
Ромашки… с ума сойти, Аластор, – повернув голову, волшебница только теперь замечает вазу на тумбе. Вдохнув глубже, она даже начинает чувствовать едва уловимый аромат лета, аромат детства и дома, аромат недолгих теплых дней, когда наполнялись разноцветьем и разнотравьем поля. Когда ей в последний раз кто-нибудь приносил цветы?.. Не вспомнить. Минерва МакГонагалл вполне могла обойтись без цветов. Она вообще без очень многого могла обойтись. Но кому от этого становилось лучше? – Я вроде бы знаю тебя сто лет, но ты всякий раз умудряешься удивить меня. Спасибо тебе. Не знаю, честное слово, что бы я без тебя делала, - и даже не хочется иронизировать насчет венка. В комнате от существования этого просто букетика как будто становится светлее. И можно снова попробовать не вспоминать о железных розах в алой крови.

+2

10

Она отдергивается от его прикосновения, словно рука Грюма горит и причиняет ей боль. Аластор хмурится. Хмурится сильно, даже немного злобно. Он аврор со стажем, с богатым опытом за плечами. Никто не умирал и не возвращался к жизни чаще, чем он. У него еще слишком много дел на этом свете, чтобы сдаваться так легко.  Ал знал, что магия оставает свои следы. Мужчинан е мог видеть его физически, но ощущал где-то ан уровне подсознания.
Круцио. Конечно, излюбленная фишка всех Пожирателей Смерти во главе с их предводителем. Но было что-то еще. Она выглядела смелой, сильной, но Аластора не покидало ощущение, что подавленной. Ей пришлсоь переступить через что-то, с чем справиться оказалось не так просто. Тадеус в жизни не расскажет, что видел, если видел, и что делал. Пациенты для него, как иконы в церкви, на которые он молится. Он мог бы быть полезе Ордену, но Тедди не поддерживает ни чьей стороны. Он человек Мунго, целитель с большой буквы.
Ему еще хотелсо ьоставить Минерву, выскочить в коридор, нагнать волшебника в лимонной мантии и прижать к сетене. Долго он не сможет сопротивляться. Аластор Грюм допрашивал многих Пожирателей Смерти. Он бы все ранво рассказал. Но это было как-то слишком даже для мерзкого характера Грюма.
Аластор сжимает ладонь, которую Минерва протянула обратно. Едва слышно скрипнув зубами, мужчина пытается придать себе непринужденный вид. А потом его лицо светлеет. Он угадал с ромашками. Грюм не умел быть романтичным, в конце концов, ему же далеко не двадцать. Прошло то время, когда молодые люди постигали такие азы. Он уже слишком стар для этого. Да и Минерва…Что если она так дергается не от воспоминаний, а от него. Его лицо уже давно испещрено шрамами, характер, как и душа, порваны на части многочисленными смертями. Нет, ему даже не на что надеяться.
- Хочешь, чтобы я испортил тебе праздник? Мало людей в здравом уме, которые захотели бы оказаться со мной за одним столом. В основном они уже мертвы, - сухо отозвался аврор, безотчетно поглаживая большим пальцем ее нежную кожу. Он даже не смотрел на сплетение рук, разглядывая ее уставшее лицо. Она была прекрасна. Особенно сейчас, когда они были одни вдвоем в палате, когда никто их не тревожил, и они были сами собой. Не играли, не носили маски, не строили злобного аврора и строго профессора.
Ее признание такое невесомое, но для него почти физически ощутимое. Улыбка коснулась его изуродованного лица. После войны он будет больше похож на чучело, которым будут пугать детей. Да и Аластор не представлял, как будет жить, когда все закончится. Он вояка, он привык быть в гуще событий. Привык постоянному страху и напряжению. У него столько врагов, что хватит до конца жизни воевать. Просто потому, что больше ничего не умеет. Он даже не знает, как флиртовать и оказывать знаки внимания. Ромашек нарвал, эдакое дело.
- Давай поговорим об этом тогда, когда война, закончится. Они не смогут побеждать вечно. Пока я живу, они не смогут победить, - яро заверил ее аврор. В его глазах читалась неколебимая решительность. Он поймает их всех, и тогда они понесут ответственность за то, что сделали. Они ответят перед семьями погибших. И вот тогда настанет день, когда аврор будет удовлетворен. А пока ему было так хорошо сидеть рядом с ее кроватью, держать его руку в своих, и не думать о том, что будет завтра. Не думать о том, что творится за стенами больницы. Хотя бы несколько часов не думать об этом. Потому что завтра наступит новый день, который начнется со списков погибших и пропавших. Во время этой тьмы и ужаса нужно хвататься за любой светлый момент в жизни. Для него Минерва была путеводной звездой, которая манила его к  свету, звала его жить дальше. С ее именем на устах он воскресал каждый раз, когда смерть была так близка. Каждый раз возвращался с мыслью о том, что она и так слишком много потеряла, чтобы оплакивать еще и его тело.

Отредактировано Alastor Moody (2015-11-13 00:40:40)

+1

11

«Да, я хочу, чтобы ты испортил мне праздник, я, может быть, пятый год подряд думаю о том, что было бы неплохо, если бы ты испортил мне праздник, любой, какой-нибудь, мой нелюбимый день рождения, мое любимое Рождество – какой угодно! Но если лет пять назад это еще имело какой-то смысл, то теперь… Тебе почти пятьдесят шесть, Минерва. Интересно, это ближе к сумасшедшим или к мертвым?..».
Она молчит и кивает. Да, конечно, лучше отложить все это на послевоенное время. Когда-нибудь оно наступит. Когда-нибудь от войны останутся только годовщины и могилы, когда-нибудь об этом напишут в учебниках по истории магии, и вырастут дети, которые ничего не знают о войне. Хочется верить, что они будут счастливы, иначе все их потери не имеют никакого смысла. Лучше не планировать ничего сейчас. Почти четыре месяца до зимы. За это время может случиться все, что угодно. И последние месяцы наглядно доказали им, что «все, что угодно» - это едва ли что-то хорошее.
Ладно, не будем. Только все равно. Пообещай мне первое мирное Рождество. Без года, без места, без ничего, – она бы никогда не рискнула просить, если бы он не держал ее за руку, если бы не было этого букета и этого разговора. МакГонагалл вообще предпочитала ни у кого ничего не просить, считая, что довольствоваться тем, что есть и что совершается само собой – самый лучший тип отношения к жизни. Зачастую так и было. Но чтобы выйти из госпиталя и не выесть изнутри саму себя, ей нужен был чуть более конкретный ориентир, чем спокойное будущее ее близких и ее детей. Она рискнула протянуть эту тонкую нить, которую в любой из дней мог оборвать случай. И что тогда?..
Крутит, крутит мысли чужая, злая магия, все, что лежало на дне, затянуло поверхность мутной тиной. Она не попросит позвать целителя, она должна справиться с этим сама, хотя и не знает – как. Проще всего было бы вывалить все на другого, чтобы не одной нести эту тяжесть. Только ведь это нечестно. И лгать, что все в порядке – тоже нечестно. Вряд ли она сможет поговорить с Альбусом о том, как хотела его убить. Он не поверит. В его голове не родились бы такие мысли, а если и родились бы – он сумел бы отличить истинное от ложного. Она не могла. Если в душе нет основы для такого искажения – оно и не получится. А если есть, то…
Минерва закрывает глаза. Вздыхает. Молчит. Такой хороший момент, такая вроде бы спокойная и уютная тишина. Утихла бы еще эта буря внутри.
- Скажи мне, Аластор… как ты думаешь? Ты ведь знаешь о природе темных заклинаний больше меня. Можно ли заставить человека думать так, как он ни при каких обстоятельствах не стал бы в здравом уме? Я знаю, что заставить делать – можно. Мы видели, как дети убивают своих родителей. Только мне всегда казалось, что люди в этот миг – марионетки. А теперь я не могу понять… Можно ли вложить в сознание то, чего там нет? Или для связных мыслей все-таки нужна основа?..
Много говорить ей все еще нелегко. К концу речи голос сходит на медленный тихий шепот. Однако волшебница изо всех сил старается мыслить ясно, старается анализировать произошедшее с научной точки зрения, а не просто в очередной раз перемалывать в сознании. Это должно помочь. Даже если логическая цепочка приведет к ответу, который будет неприятен – она приведет к ответу. Лучше неприглядная ясность, чем мучительные попытки понять.

+1

12

Он просто кивнул, находя в себе силы дать ей обещание. Это так просто, произнести клятву. Сказать ей, что он приедет не только н Рождество, но и еще множество праздников, которые придумает сам, проведет вместе с ней. Укрывшись теплым пледом из шотландки, держав в руках по чашке горячего шоколада. Ну, ладно, в его кружке будет что-нибудь покрепче. Так легко представить себе эту картину, но потом он стирается неясными росчерками чужих жизней, которые уже никогда не встретят свое Рождество.
Ему хочется спросить напрямую, зачем ей это? Она просто жалела его или это значило для нее несколько больше? Ему страшно поверить, что Аластор Грюм может быть кому-то нужен. Все, что он умеет, это воевать, сражаться, отправлять в Азкабан. Добрая часть его тела покрыта шрамами, рубцами, и они уже далеко не украшают мужчину. Тадеус говорит, что однажды просто не сможет помочь. А с ним все равно случаются передряги.
- Обещаю, Минни, - уклончиво проговорил волшебник. – Однажды я встречу Рождество с тобой.
Он не говорит следующее, не говорит через год.  Вообще не упоминает дату и числа. Это глупо. Сейчас она слаба, измучена, ей нужна его поддержка. Ей хочется этого только сейчас. Через пару дней она встанет на ноги и забудет обо всем, о чем они разговаривали.  Снова окунется в свою жизнь, забудет об угрюмом авроре, который никак не может выкинуть ее из головы.  – Почему ты спрашиваешь?
Его самые пстрашные страхи оправдались. На ней использовали не только Круциатус, но и Империо, вероятно. Это значит, что Минерва хотела или сделал что-то, о чем теперь будет постоянно думать. Аластор пожевал нижнюю губу, пытаясь построить свои слова понятно для нее, но вместе с тем так, чтобы она не посчитала, что он издевается.
- Человек всегда стоит перед выбором. Есть то, что мы выбираем, потому что считаем, что это хорошо. И есть то, что остается за нашими спинами, потому что мы посчитали, что это плохо. Подобного рода заклятия, могут заменять твое восприятие, менять плюс на минус. Еще вчера тебе казалось, что ты сделал что-то хорошее, поставив своему факультету высший бал, а сегодня после заклятия, будешь думать, что в тебе играл эгоизм. Я утрирую, конечно. Человек создание не цельное, двойственное.  Умелый Темный маг умеет манипулировать полученной информацией, - Грюм говорил тихо и не сводил глаз с Минервы. Что же ей пришлось пережить? Сильнее сжал ее руку. Он видел детей под заклятием Империо, которые бросались на своих учителей. Кто-то мог защититься, кто-то погибал, потому что ему и в голову не приходило бороться с теми, кого воспитывали долгие годы. Что видела она в своем прошлом, которое теперь будет преследовать ее, как страшный сон? Ему хотелось требовать ответ. Пытаться ее вопросами, пока МакГонагалл не сдастся и сама все не расскажет. Но вместо этого. Он только улыбнулся. – Темный Лорд умело манипулирует на страхах людей, заставляя их ненавидеть то, что они любят. Это его оружие, это его сила, которая до сих пор позволяла ему быть первым. Но рано или поздно, фортуна отвернется от него. Появятся люди, которые используют эту силу против него.
Он снова осмелился прикоснуться к ее лицу. Осторожно, шершавыми подушечками пальцев, скулы и щеки. Совсем невесомое прикосновение. Он, и правда, боялся, что прикосновения причиняют ей боль. Грюм не мог объяснить, что чувствует, какие волны исходят от нее. Но будет с ней столько, сколько будет необходимо. Сколько она захочет. Плевать он хотел на совы из Аврората. Сами разберутся.
Впервые ему хотелось послать все как можно дальше. Забыться вместе с ней от страхов сегодняшнего дня. Просто обнимать ее и говорить шепотом на ухо, что обязательно наступит завтра. И это завтра будет, непременно, лучше, чем вчера.  Вот только судьба сводит вместе упрямых и своевольных людей, которые не хотят говорить то, что крутится на языке.

+1

13

Минерве сложно вновь не отпрянуть в страхе, когла ладонь Аластора касается ее лица. Она напряженно замирает на несколько мгновений, она закрывает глаза, она молчит – только бы ничем не выдать этого ненормального страха, который зародился не под непростительными заклинаниями, а гораздо раньше, но который ядовитой змеей выполз на поверхность после того, как она побывала в подземелье. Риддл мог бы гордиться тем, как качественно отравил ее жизнь. Однако МакГонагалл, в отчаянном сопротивлении всему, что клубилось в ее голове, не отстраняется и не отворачивается.
В другой раз он может и не протянуть ей руку. И невозможно будет объяснить свое объяснение, невозможно сказать правду – а ложь он почувствует, можно не сомневаться. Поэтому, скинув мимолетное оцепенение, свободной рукой Минерва тянется к ладони Аластора, задерживая ее прикосновение к своей щеке. Ей хочется запомнить эти руки в противовес тем. Ей хочется сохранить это воспоминание, чтобы в конце концов оно вытеснило все другие.
Знаешь, Аластор, не знаю, как со всеми прочими чувствами, но чувство юмора у Риддла пока еще есть. Он хотел, чтобы я убила Альбуса. Без волшебной палочки, просто, голыми руками. Сейчас я с трудом могу представить, какие именно мои мысли он мог повернуть другой стороной, но факт остается фактом – я в самом деле кинулась на него и молотила по нему кулаками что есть мочи. Надо отдать Альбусу должное – он практически не обращал на это внимания.
На минуту ей даже стало смешно: если представить эту картину со стороны, безотносительно к личностям – измученная, едва не убитая женщина в безумии кидается на своего спасителя с целью повыдергивать ему бороду и поставить пару синяков под глазом. Нелепо. Да, Ридлл – мастер подобных шуток… нелепых и страшных шуток. Шуток, которые пытаются доказать всем, что ничто святое не свято и нет любви, под которой не скрывается ненависть. Только он все равно не прав, а прав Аластор: суть в выборе.
Наверное, если бы он захотел, чтобы я убила тебя, я бы тоже нашла повод. Правда, я пока не готова думать о том, какой именно, – пережитое заставляет МакГонагалл смириться с тем, что в ней есть и такие мысли и чувства. Потому что раз уж ее сознание способно вытворить подобное в отношении наставника и друга, в отношении человека, чью правоту она признает чаще остальных, то о других нечего и говорить. Это новое знание не назовешь приятным. – Словом… за краткое время я получила много новых ощущений. Два с половиной непростительных – можешь мной гордиться. Мне осталось только выяснить, что происходит после второго слова убивающего проклятья. А после первого не происходит ничего… даже не страшно. Уже.
Эта история выходила из нее постепенно, по крупицам, и то лишь потому, что Аластор не засыпал ее вопросами и не требовал ответов. На то, чтоб выпалить все на одном дыхании, у нее не хватало сил, промолчать и сохранить все внутри также было слишком тяжело. Когда ей ставили условия – МакГонагалл и вовсе становилась невыносима. Оставался единственный способ: вот так, в час по чайной ложке. И, видимо, только один единственный раз. Всем прочим достанется краткая и неубедительная байка о том, как Волдеморт хотел ее убить, да вот не успел.

+1

14

Аластор почти не дышал, слушая, что говорит Минерва. Каждое ее слово проникало внутрь его головы, внутрь его тела. Иногда ему казалось, что ей даже не потребуется использовать проклятие, он все равно сделает то, чего она хочет. Может быть, интимность их беседы поселила в голове эти мысли, но Ал в грядущих буднях никогда не признается в этом ни себе. Ни кому бы то ни было еще. Том Риддл не придумал ничего лучше, как направить на Дамблдора надломленную женщину. Чего уж сказать, мужчина. Злость захлестнула его, отразившись в его глазах. Напрягшись в волевых скулах. Аластор стиснул зубы, не давая злости вырваться наружу. Не это ей сейчас нужно. А его близость, его умение понимать.
- Ему просто нужно было время. Не думаю, что он предполагал, что ты сможешь причинить вред Альбусу…голыми руками. Или же Альбус решит использовать против тебя магию. Я почти уверен, что он хотел получить время, - вот только вопрос на что? Понятно, что после того, как Альбус Дамблдор нашел Минерву, у Волдеморта оставалось крайне мало шансов предпринять что-либо по отношению к ней или к Дамблдору. Он должен был думать о том, как у нести ноги. Не лучше было бы это сделать в тот миг, когда Алдьбус занимался магией, пропитавшей бедную женщину? Грюм никогда не понимал Волдеморта, и никогда не поймет. Все что ему важно знать – он причинил боль Минерве Макгонагалл. И это ведет его в тьму, где будет поджидать Грюм, чтобы убить. – А поводов немало, так? – Грюм подмигнул подруге. Об его невыносимым характере слагают легенды. Но Аластор считал, что во время войны нет место церемониям и нежностям. Он готовил волшебников, чтобы они защищали людей. И думал только об этом.
- Я горжусь тобой, - Аластор кивнул. Гордился ее силой. С первого дня в Ордене Феникса он твердил, что все должны быть начеку. Если требуется, даже не моргать. Постоянно смотреть за спину и думать о том, что будет на шаг впереди. Два с половиной непростительных заклятий. Круцио. И эта боль останется с ней навсегда. Как дрожь в его руках, после того, как его мучили. Империо. Едва уловимая тень магической силы, о которой ей придется вспоминать. Если она захочет поговорить об этом, он будет рядом. Большего он дать не сможет, но если бы она захотела…Мотнув головой, Ал задумался о том, что всего несколько секунд отделало настоящее от возможного. Если бы Дамблдор задержался всего на одно мгновение, он бы сейчас не сидел рядом с ней, держа ее руку, нежно гладил по щеке уставшее лицо. Он бы метался по своей палате, как загнанный зверь, ревев в полный голос. Ее бы больше не было в его жизни. Время сложное понятие, иногда его не хватало, но реалиях данной истории, его несказанно радовало, что у Минервы появилась лишняя секунда, чтобы выжить.- Не говори так, прошу тебя. – В глазах снова появилось отражение, на этот раз не гнева, а страха за нее. Слова так и останутся невысказанными. Аластор был уверен в своей магической силе, в своих способностях, но ни в чем, что бы относилась к понятиям человека внутри него. И неуверенность свою он прятал за грубыми фразами и порой довольно черным юмором. – Все будет хорошо. Эта война скоро кончится. И тогда никому больше не придется бояться.
Он сам не верил, что эта война сойдет на нет так быстро, как хотелось бы всем. Пока будет жив хоть один Пожиратель Смерти или останется на свободе, они не остановятся. Его долг сделать максимум возможного, чтобы отправить их всех в Азкабан.
- Кроме того, я обещал тебе Рождество, помнишь? – уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Не зная о своем завтра, он думал о том, что однажды все-таки решится прийти к ней на рождественский праздник, будучи уверенным, что она не прогонит. Главное, чтобы не было поздно.

+1

15

«Все будет хорошо» от Аластора Грюма – это очень… весомая фраза. Минерва попыталась припомнить, когда она слышала от него что-то подобное и слышала ли вообще – и не смогла. Аврор был не из тех людей, кто готов разбрасываться подобными заверениями, как и она сама. Она и сейчас не услышала в обещании никакого оптимизма, или простой надежды на лучшее, или чего-нибудь еще. Зато она услышала в нем много всего иного: и угрозу врагам, и намерение сражаться с ними до последней капли крови, и обещание защитить ее ото всего и ото всех, кто только посмеет подойти ближе двадцати шагов.
МакГонагалл никогда не считала, что ее нужно защищать. Она знала, что справится со всем сама, а если нет – значит, так тому и быть. Даже свою смерть в плену она готова была бы признать, как признают поражение в шахматной партии, если бы только за этой смертью не тянулось столько неприятностей для других. А вот сейчас… Может, это дает знать о себе болезненная слабость? Может, действуют заклинания умницы Тадеуса?.. Сейчас она мысленно согласилась остаться за его спиной. Только бы сам он не лез на рожон… а он ведь будет.
Конечно, помню, – Минерва улыбается и кивает. Об этом она уж точно не забудет так быстро, как может подумать Аластор. – Я же не зря просила тебя об этом. Должен же из будущего светить какой-то огонек, мир во всем мире – слишком призрачный образ.
Чем дольше они разговаривали, тем четче и устойчивей становился мир. Грюм, наверное, и не подозревал, сколько он сделал для нее своими сегодняшними словами, а больше – своими делами. Минерва говорила ему об этом как умела и знала, может и должна ли сказать больше. Пока все и так было хорошо. Правда, начавший выздоравливать организм считал столь длительное для первого раза бодрствование чересчур утомительным, и волшебница вновь ощущала, как наполняется болезненной тяжестью тело.
Я думаю, тебе пора отдохнуть, Аластор. И не говори мне, что ты не голоден и не устал, я тебе не поверю. Если хочешь, попроси Тадеуса поставить в палату вторую кровать и ложись здесь, только, Мерлина ради, поспи хоть немного. И поешь. А меня пока можешь оставить под присмотром нашего замечательного целителя. То, что он не только нас выходил, но и вытерпел, делает его прямо-таки ангелом во плоти.
МакГонагалл чувствовала, как закрываются глаза и как устала рука просто от того, что ее держит рука Аластора, но не торопилась ни о чем говорить ему, и знала, что уснуть будет не так-то легко, как кажется сейчас. Стоит их голосам умолкнуть, стоит мужчине выйти из палаты – что у нее останется? Как ей бороться с тем, что останется? Как ей уснуть? Если и говорить об этом, то только колдомедику, который и так видел ее развалившейся на куски. К слову, бедный парень. Потом надо бы вызнать, как можно его отблагодарить.
Не переживай… Все самое плохое уже случилось. Позови Тадеуса и ложись спать.

0

16

Она устала. Это Грюм понимал даже без слов, но ему хотелось скрасить ее одиночество своим присутствием. Впервые ему думалось, что оно не в тягость. Его присутствие. Только подумать. Но Минерва была такой же своеобразной, как и Грюм в целом. Ее улыбка была ему наградой. Голос –музыкой сердца. Его тянуло к ней, манило, но из последних сил мужчина сопротивлялся. Зачем ей такая проблема, как Аластор Грюм?
Ему лишь осталось покачать головой, но снова улыбнуться. Сегодняшний разговор измотал обоих. Ему еще не приходилось так часто улыбаться, как в ее обществе. Она была волшебницей во всех смыслах слова. Во всех представлениях Аластора. Мужчина не воспринял ее слова. Как желание его прогнать. Это было нечто другое. Забота? Мерлин, она заботилась о нем, даже когда ее здоровье пошатнулось.
Румянец потерялся в шрамах на лице, но мужчина еще раз позволил себе коснуться ее руки губами. В почти ничего не значащем жесте, но вместе с тем значащим так много, как он не мог позволить себе сказать. Это же глупо. Она молчит, с чего он вообще взял, что у нее к нему что-то есть? Подумаешь, по2йал пару взглядом, подумаешь, его общество ее не тяготит, подумаешь…Удержавшись, чтобы не прикоснуться к ней еще раз, Аластор тяжело поднялся на ноги. Его тело будто совсем не слушалось мужчину. Слишком много раз магия вмешивалось в его существование. Но без нее, он бы не смог жить.
- Я буду рядом, - обещал Грюм. Даже если не будет рядом с ней так близко, что она могла бы протянуть руку и коснуться его рукой, он все равно будет рядом. Стоит ей только произнести его имя вслух, как он подобно домовому эльфу, примчится, игнорируя время и пространство. Может быть, это даже слишком, но для Грюма это был смысл его жизнью, чтобы она жила, чтобы она улыбалась. Он так любил ее улыбку. Подчиняясь ее желанию, аврор сделал несколько шагов к дверям. Столько незаданных вопросов, столько не высказанных слов, но они застревали где-то на уровне сердца, снова откладывались на потом.
Выйдя в коридор, Аластор снова наткнулся на Тадеуса. Они буквально столкнулись, ударившись нос об нос. У нег ои мысли не возникло, что парень мог подслушивать. В этом плане он был почти святым. Знал столько, сколько не знают святые отцы в маггловском мире. Поняв его без слов, Тадеус обогнул крупную мужскую фигуру и прошел в палату. Не оборачиваясь на Грюма, он отгородил Минерву и весь мир своей волшебной ширмой. Даже если ему бы захотелось, Аластор никогда бы не узнал, о чем они говорят сейчас. Он лишь мог видеть силуэту двух тел. Его бережная забота о каждом пациенте, и ее подчинение, потому что он единственный, кто поможет. Поэтому что он лучший в своем деле. Потому что Тадеус хранит столько тайн, что сам бы мог тягаться с Темным Лордом в своей влиятельности. Потому что, будучи молодым и талантливым, он решил остаться в стороне от всех страстей и просто помогать людям. Был ов Тадеусе что-то, чем Аластор завидовал так искренне, именно за это любил его так нежно, относясь к нему, как к младшему брату.
Грюм точно знал, что завтра он будет за пределами этой больницы. И только сова Тадеуса дадут ему знать, что с Минервой все хорошо. Он не отпустит ее в таком состоянии, как не отпускал Аластора, после всех трагедий, что с ним случались. Есть ему не хотелось. Даже спать. Он думал о том, что ему необходимо вырваться из удушливого здания, в котором ему было тошно, в котором страдала она, а он ничем не мог помочь.

+1


Вы здесь » HOGWARTS. PHOENIX LAMENT » Архив завершенных личных эпизодов » [14.08.1981] Я же тебе говорил!