Руквуд быстро поймал ритм вращения. Через несколько секунд Яксли почувствовала, как мужчина сжал руку сильнее... - Ev. Yaxley

МАССОВЫЕ КВЕСТЫ

в игре декабрь - февраль'98


Министерство– JR. Durand [21.10]
Кондитерская – T. Dellachapple [21.10]
Улица в Хогсмиде – R. Farrow [22.10]

436
485
869
734

HOGWARTS. PHOENIX LAMENT

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HOGWARTS. PHOENIX LAMENT » Архив завершенных личных эпизодов » [11.1976]I must be strong, life carries on


[11.1976]I must be strong, life carries on

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

I must be strong, life carries on
--

› Участники: Amelia Bones, Alastor Moody.
› Место: дом Боунсов.

› Время: вечер.
› Погода: безветренно, и бесшумно.

Всего несколько часов, спасительных часов отделили Амелию от того, чтобы не пасть вместе со своим братом и его семьей. Надежное плечо друга придется как нельзя кстати.
Tears in my eyes, the last goodbye
I hang the phone down one last time
And suddenly you're gone

The memories will stay, they won't fade away
Even though you're no longer here
You always will be near ©

+2

2

В кабинете холодно. Она медленно, почти машинально, поводит плечом, пытаясь поправить съехавший жакет, но безуспешно – скользящая подкладка предательски продолжает ползти вниз. Амелия хмурится, наконец отрывая взгляд от бумаг, разложенных на столе в строгом порядке, и, подхватывая черную ткань, поднимается из кресла.
Последнее время погода не балует. Помимо сильного, пронизывающего насквозь даже самую теплую мантию ветра, мрачное небо с нависшими над Лондоном огромными серыми тучами то и дело угрожает пролиться по-осеннему неприятным дождем, казалось бы, насмехаясь над жителями Британии в отместку за невероятно теплый октябрь.
Амелия поджимает губы и, неспешно меряя шагами кабинет, направляется к окну. Нет, все-таки в отделе магического хозяйства работают крайне безответственные и бессовестные люди. Сколько раз они всем департаментом  писали жалобы, ходили к руководству, даже практически умоляли их наладить погоду за окнами. А те лишь похихикивали, требуя повышения зарплат – да еще в такие сложные времена! – и строили мелкие пакости в коридорах. Мерлин, ни стыда, ни совести.
Женщина опускает руку в карман пиджака и извлекает на свет небольшой серебряный хронометр, купленный несколькими годами ранее Эдгаром ей в подарок на Рождество. Начало шестого. А ведь к пяти она должна была быть у брата, даже обещала ему, что специально отпросится пораньше. Отпросилась.
Она скрещивает на груди руки, направляясь обратно в кресло. Если бы не это срочное дело Руфуса, то, возможно, Амелия бы уже спокойно сидела с семьей в окружении бесчисленных кулинарных шедевров невестки. Но надо же было случиться, что он встретил ее почти у каминов, обрадовано попросил посмотреть детали срочного дела. А она так не любила незаконченную работу, да и как было отказать в помощи?
Женщина присаживается в кресло, аккуратно убирая бумаги в верхний ящик стола и продолжая гадать – дошло ли ее письмо с извинениями об опоздании Эдгару или еще нет. Впрочем, остается недолго, Руфус клятвенно заверил, что с минуты на минуту принесет необходимые документы.
Амелия поправляет волосы, задумчиво глядит в дальний угол кабинета, где на диване расположились два больших праздничных пакета для двойняшек, наконец, слышит шаги в приемной.
- Руфус, - она коротко улыбается и показывает на свободное место напротив, - присаживайся, пожалуйста.

Они ее не простят. Женщина передергивает плечами, живо представляя укоризненные взгляды родителей и невестки, почти слышит в голове голос Эдгара и его обвинительный тон, от которого хочется бежать куда подальше, лишь бы не внимать всем этим бесконечным нотациям, без возможности возразить, прекрасно осознавая свою вину. И еще этот несвоевременный отъезд младшего брата…
Уже почти семь, а она только выходит из лифта, спешно покидая Атриум. Гулко пересекает громадный холл, на ходу пытаясь застегнуть мантию, достигает каминов. Собирается с мыслями, представляет тихую улочку на окраине города, аппарирует.
Что происходит дальше, Амелия понимает не сразу. Тот же газон с пожухлой желтовато-коричневой травой, те же кривые ветви деревьев, частный сектор, в котором дома похожи друг на друга, как две капли воды. С пару секунд женщина молча оглядывает двухэтажный коттедж, поднимает голову чуть выше, где на фоне мрачного, темного неба зависла еле различимая грязно-серого цвета метка. Медленно переводит взгляд на номер дома, сердцем понимая, что ошибки быть не может.
Удостоверяется.
Делает неуверенный шаг. Потом еще и еще. Приближается к входной двери, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, а тело под теплой осенней мантией бьет сильная дрожь. Холодными пальцами обхватывает палочку, направляет на замок. Тот легко щелкает, и Амелия глубоко втягивает воздух, цепляясь за дверную ручку, словно за спасательный круг посреди океана. Она уже прекрасно знает, что ожидает ее внутри. Но до последнего мучительно надеется, что это, если и не дурной сон, то какая-то нелепая ошибка. Нервно сглатывает, с силой кусает обветренные губы в попытке заглушить душевную боль физической, ощущает во рту кисловатый привкус крови.
Совершает над собой колоссальное усилие, толкает дверь. Та со скрипом поддается, заставляет ее замереть с палочкой наготове, которая буквально прыгает в холодной дрожащей руке.
В коридоре темно. Неестественно темно для теплого семейного вечера в кругу близких. Амелия шумно выдыхает, хватаясь за шкаф в прихожей, нарочито медленно опускает пакеты на пол, ищет наощупь выключатель. Не находит, нервно шепчет «Люмос», но руки ее не слушаются, и заклинание получается только со второго раза.
Тоненький лучик света охватывает небольшую, уютно обставленную прихожую. Но Амелии нет дела до интерьера, ее внимание привлекает что-то маленькое и красное, выхваченное из полумрака секундой ранее. Она делает еще один шаг вперед. Ей кажется, что тот длиною в целую жизнь. Полоска света вдруг выхватывает тоненькие, как спички, детские ножки в белых колготках и красных, купленных не так давно Эдгаром, симпатичных маленьких туфельках.
Женщина медленно, ощущая, безумный ритм биения сердца, сползает по дверце шкафа, больно ударяясь затылком о темную ручку. Она силится вздохнуть, но грудь вдруг пронизывает такой болью, что Амелия невольно задыхается и силится поймать воздух ртом. Ее бьет сильная дрожь, а вместо криков и рыданий вылетают какие-то нечленораздельные всхлипы и отрывочные звуки.
Женщина тянется за откатившейся палочкой, почему-то ощущая тупую боль в правой руке. В висках бешено заходится кровь, а в голове бьет набатом «Аврорат» все громче и громче. Она пытается выровнять дыхание, но бесполезно – с запекшейся кровью на губе смешивается неиссякаемый поток слез, которые катятся по щеке, подбородку, шее. Преодолев расстояние до палочки, она шумно выдыхает, пытаясь схватить ее дрожащими руками. На секунду светлая полоска проскальзывает по руке Амелии, выхватывая из темноты порезанную чем-то острым правую конечность женщины. Но ей все рано, она не чувствует ничего кроме тупой боли в груди.
Боунс направляет палочку куда-то в пространство, зажмуриваясь и пытаясь вызвать телесного патронуса в Аврорат. Она выдыхает, концентрируется, старается представить себе счастливое воспоминание, коим традиционно являлось день рождения Эдгара в Кенте лет двадцать назад. Но ничего не происходит. Женщина силится, буквально физически заставляет себя сосредоточиться, больно щипает за рукав, но тщетно – из палочки вырывается только тусклая светлая дымка, через пару мгновений бесследно растворяющаяся в сумраке комнаты.
Тогда Амелия сдается. Первый раз в своей жизни она не может справиться с собой, своими чувствами. Все представления о хладнокровии вмиг разбиваются, осколками разлетаясь в душе ведьмы.
Из глаз градом катятся слезы, ей по-прежнему нелегко дышать, а в глазах резко темнеет. Она с трудом сгинает в коленях ноги, совершенно забывая, что в юбке, которая, похоже, трещит по шву, в мантии, уже наверняка мятой, испачканной, может, даже местами порванной. Но Амелии нет дела до всего этого. Больше нет.
Женщина обхватывает голову руками, прячет ее в коленях в надежде, все той же мучительной надежде, которая одолевала ее сердце несколькими минутами ранее у входа в дом, что все это сон, дурной, отвратительный сон.
Откуда-то доносятся свист и гул. Она пытается поднять голову, но та оказывается слишком тяжелой для этой безнадежной затеи. Вероятно, женщина просто забыла закрыть дверь, и теперь ветер, - она тихо всхлипывает в трясущиеся колени, - как раньше говорила племянница, - "шаркает" в доме. Что ж, теперь это не имеет ровным счетом никакого значения.
Она закрывает глаза, и весь мир  погружается в темноту.

Музыка эпизода: NoxArcana - Belladonna

Отредактировано Amelia Bones (2015-11-24 22:36:07)

+3

3

А за окном тоска, за что страдаю я?
Разлучница капель верни мне воробья

Первая смерть, пожалуй, раздражала. Злила. Заставляла думать о том, что где в обучении была совершена ошибка. Вторая смерть это только подтверждала. Но смерти не прекращались. Что нужно сделать, чтобы выиграть немного времени для передышки? У большинства не осталось слез, только боль и страдания, которые прячут внутри. Показать  - означает признать поражение. Они признают, один за другим. Рушатся крепкие стены, которые выстраивались, чтобы защититься, но ничто и никто не может защитить волшебника от Него.
Аластор больше не испытывает страха. У него просто не осталось сил испытывать чувства. Он все больше замыкается в себе, все больше молчит, сидя в дальнем углу комнаты. Его шутки звучат угрюмо, порой даже зло. С ним и без этого не очень-то разговаривали, а теперь сторонятся. Не удивительно. Лицо волшебника испещрено шрамами. Не только лицо – еще и душа. Каждая смерть оставляет отметина на его сердце, что не в силах уже даже болеть. Внутри только пустота. Это бесконечное движение змеи, пожирающей собственный хвост. Они убивают – авроры пытаются поймать и отдать под суд. Нет справедливости.
На скрип двери он даже не поворачивает головы. Гидеон Пруэтт едва ли не единственный, кто может с ним говорить, кто терпит. Их связывает не только работав Министерстве, но и Орден Феникса. Он бледен.
- Кто? – устало вздыхает Аластор, тяжело поднимаясь на ноги. Уже никто не спрашивает как и когда, всех интересует вопрос: кто на этот раз?
- Боунс, - выдыхает Гидеон. И сердце Аластора болезненно сжимается. Он прикрывает глаза, мысленно считает до десяти, распахивает карие глаза и в упор смотрит на волшебника.
- Чушь. Амелия буквально полчаса назад покинула Министерство…
Он мотает головой, не издавая даже звука. Становится понятно, что дело не в Амелии Боунс, а совсем в другом Боунс. Дыхание перехватывает. Злость застилает глаза. Ему даже не сказали. Зачем? По их меркам он слишком стар, слишком своенравен, слишком…тревожен за то, что все смерти происходят по его вине. Гидеон не пытается его остановить, Аластор потом выскажет все Скримджеру и Краучу. А сейчас он должен быть в другом месте. Хотя бы один раз в своей жизни поступить правильно.
Он бывал здесь пару раз. Эдгар часто звал его в гости на чай, но Аластор слишком горд, чтобы принимать чужие приглашения. Эдгар приглашал его на праздники, но у Аластора всегда были дежурства. Никто не избегает человеческого общества лучше, чем Аластор Грюм. Над домом все еще висит метка, перед дверями толпятся четверо авроров, не решаясь войти в дом. Старшему из них не больше тридцати. Так вот, кто отправился на зов чар. Интересно.
- Уберите ее, ясно? – он тыкает палочкой в метку над домом. На это сгодятся и эти юнцы. С эти они должны справиться. Грюм толкает дверь, дом встречает его мраком и пугающей тишиной, плотность которой разрывают женские рыдания. Он не хочет зажигать свет, не хочет видеть то, что здесь произошло. Тошнотворный запах крови говорит о многом. Грюм ждет, пока глаза привыкают к темноте, и считает тела. Делает шаг, выискивает глазами тела. Она сидит возле шкафа, не в силах даже поднять головы.
Она не его «воробей». Они иногда встречались в коридорах Министерства. Общались, приходилось, случалось. Иногда этого достаточно, чтобы быть приятелями, чтобы стать друзьями. Она не его «воробей». А если бы была? Не женское это дело, но и мужчины е всегда в состоянии защитить их.  Она не его «воробей», а вот Эдгар. Взгляд выхватывает мужское тело в глубине гостиной. Как насмешка – палочка зажатая в руке. Больше нет его «воробья».
Он наклоняется к ней, обнимает за плечи и рывком заставляет подняться. Трудно представить, что в этом доме есть хоть одна комната, где можно поговорить, побыть.  За спиной маячит один из авроров, явно желающий что-то сказать.
- Я сам, - рычит ему в ответ Грюм. Юнец не пытается возражать, отступает на шаг, позволяя Грюму и Амелии пройти мимо. Она едва передвигает ноги, ему приходится поддерживать ее, чтобы Амелия не упала. На небольшой веранде горит приглушенный свет. Они переступают порог, Аластор обхватывает ее плечи. – Посмотри на меня, Амелия. Смотри на меня!
Она не первая, он не первый «стрелянный воробей». Их будет много. Смерть еще не раз коснется их. Он должен научить ее быть сильной – жизнь продолжается. Люди не прощают человечески слабостей. Такие, как Пожиратели Смерти, используют их во вред. Уничтожают свет – человек ломается. Нельзя допустить, чтобы они одерживали верх каждый раз, когда убивают кого-то из хороших людей.

+3

4

Холодно. Но она не чувствует, как и не ощущает сквозняк, пробравшийся в дом через приоткрытую дверь. Не слышит, как с тумбочки тихо слетают бумаги, еще несколько часов назад жизненно-необходимые, а сейчас вмиг обесценившиеся, а со стола с робким, виновато-болезненным звоном падает ложка, эгоистично нарушая гробовую, почти интимную тишину.
Ей кажется, она больше не плачет. Только вот подол черной юбки, в котором ведьма пытается найти утешение, уткнувшись лицом, по-прежнему предательски влажно-теплый от нескончаемых потоков слез.
Амелия обхватывает голову руками, с силой сжимает виски, надеясь не видеть, не слышать, не понимать того, что творится вокруг. Громко всхлипывает, вдруг слышит чьи-то громкие, похожие на вой какого-то дикого животного, женские рыдания, медленно с тупым удивлением осознает, что они срываются с ее губ. Пытается замолчать, зажмуривается так сильно, что перед глазами начинают плясать разноцветные искры и точки. Не помогает. Больше ничего не помогает.

Она не слышит хлопков аппарации, не слышит удивленного, чуть приглушенного гомона под окном, не слышит ничего, кроме своей боли, пожирающей и давящей изнутри. Сжимается, проводит порезавшейся рукой по волосам, которые отчего-то становятся липкими. «Кровь» - притуплено и запоздало всплывает мысль где-то в глубине сознания и быстро пропадает, оттесненная невыносимой внутренней болью.
Кто-то с силой толкает дверь, медленно, верно ориентируясь наощупь, проходит в гостиную. Она не слышит, но остро чувствует чье-то немое присутствие. Но поднять голову не может. Или не хочет?
Но ей не оставляют выбора, жестоко выдергивая из искусственного темного мирка. Мгновение, и Амелия через мантию чувствует на своих плечах чьи-то сильные, неожиданно теплые ладони. Ее резко, не церемонясь, поднимают на ноги, прижимая ноющим затылком к холодной стене. Она замолкает, широко распахивает глаза, секунду с ужасом и какой-то затравленностью смотрит на мужчину.
Они встречались раньше. Не раз и не два. В коридорах, на собраниях, советах. Разговаривали, молчали, даже доводилось сидеть рядом на одном слушанье…
Аластор знал Эдгара. Они работали вместе достаточно долго, чтобы Боунс периодически приглашал коллегу в гости на чай. Но тот никогда не приходил. Амелия знала наверняка, хоть и ни разу не уточняла у брата. Слишком уж Аластор был нелюдим. Впрочем, не ей, часто работающей исключительно с бумагами, а не с закоренелыми преступниками, судить аврора за его необщительность.
Их лица находятся друг от друга в считанных дюймах, и Боунс, будь она в другом состоянии, никогда бы не позволила себе такую фривольность, но сейчас… Сейчас она замирает, не в силах пошевелиться или отвести полные слез глаза от мужчины. Ей все равно, абсолютно все равно, что произойдет дальше. Она не хочет знать, не хочет думать, не хочет участвовать в этом кошмаре вокруг. Это не с ней, НЕ С НЕЙ.
Аластор с силой разворачивает ее, направляет к выходу. Она безжизненно, словно в полусне, передвигает заплетающимися ногами, всем весом опираясь на аврора, словно не замечая молодого коллегу, который неловко мнется за спиной Грюма. Он что-то рычит коллеге. Амелия не различает слов, все как будто опускается в толщу воды.
На выходе из гостиной ее обдает тошнотворным запахом крови. Не той, что у нее на волосах, не той, что на руке и даже не той, которая тоненькой струйкой продолжает сочиться из потрескавшейся обветренной губы. Осознание бьет так остро и болезненно, что Боунс готова рухнуть на колени прямо в коридоре, и, если бы не Аластор, крепко держащий ее за плечи, точно бы упала на пол.
Они выходят на веранду. Там людно, слишком людно для них. Она тотчас ловит на себе несколько потуплено-сочувствующих взглядов, от которых хочется умереть прямо на месте.
Женщина не выдерживает. Зажмуривается– из-под опущенных ресниц текут слезы, бесконечный, слившийся воедино поток солоноватой воды - отворачивается к стене, чтобы не видеть, снова не смотреть на Аластора обезумевшими от горя глазами.
Он не отпускает. Держит за плечи. Крепко. Ей больше не упасть.
Зовет мягко, настойчивее, потом все громче, громче, почти срывается на крик. Она не реагирует. Ей муторно, ей больно, ей отвратительно.
- Ал…Аластор, - выдавливает она дрожащими, не слушающимися ее губами. Резко поворачивается – и откуда вдруг столько силы – смотрит широко открытыми глазами на мужчину. Хватает воздух, который, как ей кажется, грозит закончиться в любую минуту.
- Уведи… уведи меня отсюда, - голос дрожит настолько, что понять фразу становится почти невозможно, - пожалуйста, - шепчет женщина и неестественно кривит дрожащие кровоточащие губы.
- Я не хочу, - делает она еще одну попытку объясниться, но голос необычно срывается вверх, и Амелия замолкает, снова отворачиваясь от аврора.
Ей тридцать один, и она не хочет быть сильной. Только не сейчас, только не сегодня. Она не готова к такому. НЕ ГОТОВА. К такому нельзя подготовиться.
Мерлин, такое даже не пережить.

+3

5

Жалость – удел слабых. Жалость, когда не осталось ничего другого внутри. Жалость – не как сострадание, а как невозможность. Аластор смотрит на нее резким взором. Она не его «воробей», он не знает, как вести себя с ней. Не знает, что говорить. Не знает, как вести себя. Он хоронил многих, но они отдали свои жизни в борьбе. Не он говорил с семьями, это делала Медоуз. А он просто стоял в стороне.
Сейчас он мучается. Из него так себе собеседник, так себе. С ним не очень-то любят говорить. Грюм не особо стремится к человеческому обществу. Оно ему не нужно. Ему нужно одиночество. Ему нужны боль и тоска. Ему было так комфортно. Сейчас он смотрит на нее, не в состоянии подобрать слов, которые могли бы помочь.
Не находит слов для оправданья – он мог быть здесь, но был в другом месте. Его всегда тревожило это «а если». Вероятно,  именно этого и добиваются слуги зла, чтобы каждого человека мучило сомнение. Чтобы в каждом зарождалось зерно отчуждение и невероятности. Даже сейчас, когда он видел их всех в гостиной, ему казалось, исключительно невероятным тот факт, что Боунса больше нет. Его Эдгара Боунса больше нет.
Несомненно, она знала другого Эдгара. Любимого брата, толкового мужа, хорошего отца. Он же знал человека с открытым сердцем и большой душой, где находилось место для каждого, даже для него.
- Смотри на меня! – требует Грюм, каждый раз, когда сознание Амелии ускользает из его глаз. Он не отводит своих, сверлит ее, заставляет морщиться от этого назойливого взгляда. Так делают все. И тот факт, что она недовольно ведет плечами, говорит о том, что она живет. Боунс едва слышно просить его увести ее отсюда, где так много народу. Аластор даже не замечает, что веранду, которую он выбрал, заполняют авроры. Как скоро, как быстро, как нужно. Глупая усмешка на губах. Они опоздали. Все опоздали, в том числе и он. – Хорошо, но только смотри на меня. Не вздумай закрывать глаза.
Ему кажется, что Амелия в полуобморочном состоянии. И чем больше шагов они делают, тем тяжелее становится ее тело на его руках. Она будто просит, отпустить ее, освободить, но Аластор знает, какова цена за это желание. Вместо всех слов, он тащит ее во двор, где над домом все еще горит метка.
- Вы с ума сошли? Уберите ее, немедленно, – выдыхает мужчина, вскидывая руку вверх. Его маленькая волшебная палочка, почти незаметная в ладони, выбрасывает яркие искры. Заклинания, которые он привык повторять одно за другим. Несколько, чтобы снять заклятие. Одно заклинание, другое, его руки так и не отпускают Амелию, и к нему вдруг присоединяется один из авроров, потов второй, третий, и, наконец, четвёртый. Молодые, неопытные, они не знают, какое горе, и какой крест несет в себе черная метка над домом. Словно ожидая от него похвалы, они выстраиваются в ряд, но Аластору все равно. Он тащит, едва передвигающую ноги Амелию через двор, в тень ветвистого дерева, что растет у самой обочины. Усаживает ее на высокий корень и несильно трясет.
- Я знаю, что ты меня слышишь. Не смей уходить, не смей замыкаться. Ты не одна! Вспомни о том, что у тебя еще есть младший брат, которому никто не сообщил, - голос действует на нервы своей монотонностью. Но какое ему дело до этого. Он продолжает говорить, не обращая внимания на ее попытки убрать руки. Он вдруг касается ее головы, ощущает липкую вязкую жидкость и морщится. Осматривает ее голову против е воли, не обнаруживает никаких подтверждение. Осматривает руки, и одним движением палочки, совсем беззвучным движением губ заставляет порезы на руке затянуться. На сегодня хватит крови.- И я…я здесь, рядом с тобой. Помни об этом.
Еще бы ей не помнить, когда его руки бесцеремонно вмешиваются в пространство, принадлежащее только ей. Он как будто везде, не дает даже возможности замкнуться, не дает шанса заплакать, как ей бы хотелось. Она не должна. Не имеет права. Ни малейшего права плакать сейчас. Она должна справиться. Должна осилить эту ношу. Он хоронил многих, но так и не научился держать ответ перед теми, кому они были дороги. Не умел говорит с их семьями, не умел думать о том, что будет с семьями завтра.
-Ты нужна мне здесь, - идет ва-банк. – Ты нужна своему брату. Мы не справимся.
Плевать, что ей всего тридцать один. Завтра или потом она похоронит ни одно тело, она будет оплакивать не только  любимого брата и родителей, она будет оплакивать всех, кто оказался в этом доме, а еще жалеть, что ее не оказалось рядом. Аластор гладит ее по волосам, проводит по мокрым щекам шершавыми от мозолей ладонями. Все, что угодно, лишь бы разбудить в ней внутреннюю силу, внутренний огонь.

+3

6

"Что хуже: убить человека, который хочет жить… или не давать умереть тому, кто хочет умереть?"
Ю Несбе. «Снеговик»

Музыка поста. Я не удержалась.

Географ глобус пропил OST - титры
Елена Фролова - Летел голубь (русская народная песня) - пусть и не совсем по смыслу, но мотив, мне кажется, очень.

Смерть.
Короткое слово длиною в 6 букв.
Смерть.
Так безнадежно пугающе больно.
Смерть.
И больше нет их. Ее «воробьев».

Люди не умирают. Такие - не умирают. Другие – каждый день, каждый час, каждую минуту. На поле боя, в больнице, от старости в собственном особняке с кучей домовиков и в окружении родственников. Но только не свои. Свои - не умирают. Так не бывает.
Люди не умирают молодыми. Это же…глупо. Это же странно… умирать в 55. Совершенно невозможно – в 34. И даже дико – в 10. Нет. Так не бывает.
Люди не умирают семьями. Три поколения не могут умереть в один час. Ведь, правда? Так не бывает.

Люди не умирают…

Аластор смотрит на нее. Смотрит так, как не смотрел никогда. Амелия невольно морщится, болезненно кривит дрожащие губы под тяжелым, почти жестким взглядом аврора. Женщине кажется, она чувствует, как больно сжимается сердце внутри, отдавая глухим, замедленным биением где-то в районе ключицы.
Амелия отворачивается, пряча серо-голубые глаза, полные слез. Ей плохо, отвратительно, гадко. Неужели он не видит этого, не чувствует? Она не хочет на него смотреть. Не хочет! Но смотрит, снова смотрит, словно завороженная этими короткими, резкими, коробящими сознание фразами.
Аластор неумолим. Он прожигает ее глазами, крепко держит, легонько трясет, пытаясь привести в чувства. Амелия несильно ведет плечами, заранее понимая, насколько безуспешными окажутся ее попытки. Она не хочет, чтобы Аластор отпускал. И он не отпускает. Не убирает горячие ладони с дрожащих хрупких плеч, которые лихорадит, словно в агонии.
Аластор что-то говорит. Женщина не в силах собрать звуки, долетающие до нее изо рта мужчины, воедино, превратив те в слова. Она отрешенно облизывает потрескавшиеся губы, больше не пытается унять дрожь. С равнодушием смотрит за ним из-под полуопущенных ресниц.
А он, кажется, соглашается с ней. Куда-то идет. Она тащится рядом. Тяжелая, будто несколько саламандр, с кружащейся головой и неспособная сосредоточиться, да что там – элементарно сфокусировать взгляд. Сознание словно ускользает от Амелии, а у нее больше нет сил его удерживать.
Она моргает. Картинка почему-то резко сменяется другой; вместо полуосвещенной веранды с кучей авроров на ней, перед глазами женщины возникает двор. Просторный, с пожухлой травой, песочницей. Там любит играть Ребекка. Играла. Любила играть. Она шумно втягивает воздух, чтобы снова не разреветься, вцепляется в рукав Аластора мертвой хваткой, держится за него изо всех сил, чтобы не утонуть в собственном отчаянии и горе.
А потом Амелия видит метку. Громадную, кажется, заполнившую все темное небо, клубящуюся серой омерзительной дымкой. Из груди невольно вырывается крик боли, больше похожий на рев какого-то загнанного в ловушку животного, чем на восклик молодой женщины. Ноги подкашиваются, она почти оседает на холодную землю и, если бы не вовремя подхвативший ее мужчина, свалилась бы мертвым кулем на полысевшую мрачную лужайку.
Аластор не теряется. Сквозь пелену сознания она видит, как тот поднимает руку, уверенно произносит заклинания. Одно за другим. Раз. Два. Три. Снова и снова. Он не одинок. Краем глаза Боунс замечает, что остальные авроры робко, а потом уже более уверенно присоединяются к нему, вскидывая руки и шепча те же заклинания. Раз. Два. Три.
Через минуту все кончается. Метки больше нет. Словно и не было-то никогда. Словно весь последний час – кошмар наяву. Нужно только ущипнуть себя и проснуться. Только вот правая рука вся покрыта розовыми пятнами, а ведение почему-то не кончается. Странно.
Аластор ведет ее к старому огромному дереву, растущему почти рядом с обочиной. Сажает рядом с собой на высокий корень. Трясет. Она с трудом фокусирует на нем взгляд. Хмурится. Болезненно морщится. На этот раз всерьез пытается скинуть горячие ладони с плеч.
Его голос убивает хуже «Авады Кедавры». Режет на части, заставляет сердце биться чаще, до тошноты кружит голову. Почти лишает рассудка. Она сжимает ткань юбки – теперь уже прохладно-мокрой, липкой. Кидает на него нервный, полубезумный взгляд. На глаза снова наворачиваются предательские слезы. Женщина силится что-то сказать. Возразить, закричать, заплакать.
Но вот Аластор упоминает младшего брата. Весь гнев, вся злость улетучиваются в мгновение ока. Она, кажется, даже не дышит. Смотрит затравленно, нервно. Амелия не хочет об этом думать. Ни сейчас, ни потом. Женщина даже не представляет, что скажет ему по возвращении. И представлять не хочет. Совсем.
Она бросает на Аластора еще один взгляд. Более спокойный, полный боли и тоски.
- Я не знаю, - произносит она оцепенело, нервно сглатывает, теребит подол мантии. «Порвала все-таки» - тупо и запоздало отмечает Амелия и облизывает запекшуюся кровь на губе. Кисло. Горько. И по-другому больше не будет. Не с ней.
Аластор неожиданно нагибается, гладит по волосам. Она вздрагивает, резко отклоняется назад. Но он не убирает руки. Под суровым взглядом Амелия медленно возвращается назад, хмурится, но все же не препятствует аврору. Тот негромко хмыкает, щурится, но, кажется, удовлетворен осмотром. Почти отпускает ее. Направляет на порезанную дрожащую то ли от холода, то ли от нервов, руку волшебную палочку. Шепчет заклинания, заживляя порезы. Она благодарно чуть кивает головой. Поднимает глаза к темному небу. Часто моргает, пытаясь удержать поток слез.
Как же она без них? Она не справится. Не сможет найти в себе силы.
- Меня не было с ними, - с силой выдавливает женщина срывающимся голосом. – Я должна… - из глаз почти катятся слезы, - Руфус. Если бы не он. Мое место… оно рядом, - резкая боль пронзает грудь, - я должна была умереть с ними! – страшные слова слетают с языка прежде, чем женщина успевает их осознать. Она болезненно кривится, прячет глаза в ладонях. Мерлин, как же муторно.
Он не дает ей забыть ни на минуту о своем присутствии. Женщина ощущает его руки у себя на плечах, голове. Горячие, тяжелые, чуть шершавые. Постоянно рядом. Постоянно близко.
Ей тошно. Она привыкла, что любую проблему можно решить, найти компромисс. Не бывает безвыходных ситуаций. НЕ БЫВАЕТ. Не с ней.
- Аластор, - сухие губы еле шевелятся, - пожалуйста. Я больше не хочу… - она осекается, краем сознания стыдясь своей слабости, безвольности. Не произносит отстраненно «жить». Замолкает.
- Больно, - шепчет женщина так тихо, что едва слышит свой голос. – Очень, - губы беззвучно смыкаются.
Она отнимает ладони от лица, снова ведет плечами, пытаясь скинуть руки, которые так бесцеремонно вторгаются в личное пространство, остекленело смотрит на Аластора. Сколько раз он видел смерть? Ни два, ни три – в этом нет сомнений. Она же не видела ни разу. До сегодняшнего вечера. Сколько придется еще? Много, Боунс, слишком много.
Она болезненно кривится, не выпускает из рук подол мантии, устало смотрит на Аластора.
Мерлин, спаси и сохрани их всех.

Отредактировано Amelia Bones (2015-12-01 23:07:39)

+3

7

Аластор не понимает. Когда ему было двадцать, тогда в нем было больше понимания этой жизни. Сейчас не понимает. Не хочет понимать. Жизнь словно проходит мимо него, ничто в ней уже не может зацепить его, остановить. Хотя нет! Есть еще глаза, которые заставляют его двигаться. Идти вперед. Ради них он вдыхает полной грудью. Ради этих глаз способен совершить любой безумный подвиг. Эти глаза питают его жизнью, напоминают, что он человек.
Сложный человек со сломанной судьбой, разбитой на осколки. Кто-то прошелся по ним, растоптав их в стеклянную крошку. Но даже это больше не трогает Аластора. Нет средств, чтобы лечить раны, нарывы на душе, которые постоянно болят и тревожат. Когда-нибудь эта боль тоже отпустит. Когда-нибудь станет все равно.
Но сегодня не может быть все равно. Сегодня не может быть просто так. Ничто в этом мире не происходит просто потому, что происходит. У любого действия есть причина. Вот только сколько Аластор не пытается, он не может найти причину того ужаса, который произошел в ставшим черном доме. За ними пустота, чернота, давящая на голову, сжимающая виски. Хорошо, что метки в небе больше нет.
Кажется, боль тоже должна отступить. Но вместо боли придет страх. Страх завтрашнего дня, страх продолжения сегодняшней ночи. Его руки на ее плечах – способ не потерять равновесие в этом жестоком мире, где равны все: женщины, мужчины, дети. Где маленьких детей убивают просто по прихоти волшебника, что прячется за спиной эмоционально неуравновешенных садистов.
Грюм знает, что надо жить. Надо бороться, чтобы эти люди не победили. Чтобы войну не выиграли те, у кого внутри нет чувства справедливости – не убивать ребенка. Амелия в его руках сдается. Он почти ощущает, как внутри нее бьется истерикой горячее сердце. Через ее кожу чувствует стук – тук-тук-тук. Пока бьется сердце – человек продолжает жить, продолжает дышать. Существовать! Ему нужно, чтобы она хотела жить. Здесь и сейчас сказала ему об этом.
Боунс ведет себя, как маленькая девочка. С такими сложно. Еще сложнее по той причине, что они не были знакомы достаточно, чтобы Аластор мог позволить себе лишнего. А может быть, напротив? Может быть, как раз этот факт может позволить ему вернуть Амелию в эту реальность? В страшную, но реальность. ГРюм все еще надеется, что ему не придется. С немой мольбой смотрит в ее лицо, но не видит ничего, кроме сломленной, разбитой женщины.
Ей не нужно произносить последнее слово вслух, чтобы Аластор услышал его. Тень падает на лицо аврора. Когда-то и он не хотел жить. Первые похороны, вторые, третьи. Он сбивается ос счета, вспоминая о том, сколько их погибло от рук чудовищ. И она сейчас безмолвно твердит об этом, забывая о том, что она ОБЯЗАНА жить!.
- Не заставляй меня, - шепчет Грюм, но женщина его не слышит. Собственное горе захлестывает ее, словно трясина тянет в болото. Она нужна ему здесь, нужно ее сознание. В тишине ниспадающего вечера звонкий удар пощечины звучит особенно громко. Звуки словно исчезли, а звон от удара все равно стоит в ушах. Его грубый, совсем недобрый взгляд устремлен на нее. Аластор Грюм никогда не извиняется. Он делает то, что считает нужным. Он смиряется с тем, если совершает ошибки, но просить за это прощение – не его стиль.
Она смотрит на него широко раскрытыми глазами. Грюм умеет разговаривать с женщинами и показывает это во всей красе, внутренне усмехаясь идиотскому состоянию, в которое ввергло его это действие. Аластор Грюм совсем не умеет обращаться с женщинами, поэтому до сих пор один. Поэтому одиночество снедает его изнутри, точит сердце, обжигает разум, заставляя его быть тем, кто он есть. – Ты ДОЛЖНА жить!
Сплевывает слова на землю, испытывая полное отвращение не только к себе, но и к ситуации, которая сложилась между ними. Аластор Грюм никогда не позволяет себе так вести себя с женщинами, но у него нет выбора. Пусть она злится, пусть кричит, пусть ударит его в ответ. Пусть делает все, что посчитает нужным, но это будут чувства, будут эмоции, которые заставят ее сердце биться быстрее. Ее усталый взгляд, наполненный болью и ненавистью, пусть к нему, пусть ко всему этому миру, знак.
- Я найдут того, кто это сделал. Веришь? – спрашивает тихим голосом, будто не было нескольких минут звенящей тишины. Найдет. Он будет знать имена и не успокоится, пока каждый из них не поплатится за то, что он совершил. Он станет их персональным ночным кошмаром. Аластор Грюм – аврор, но внутри он человек, которому иногда просто хочется отомстить. Увидеть, как люди в масках корчатся у его ног, моля о пощаде. Аластор знает, Эдгар Боунс не умолял.

+2

8

Музыка поста.

Max Richter -On the nature of daylight
Илья Поляков - Паруса мечты
Sapere Aude - Lake of sorrow

На улице темнеет. Небо, еще десять минут назад застланное серыми, кажущимися сплошными, громадными тучами, теперь постепенно приобретает глубокий черный оттенок, окутывая небольшой спальный район мягким полумраком. Медленно, друг за другом, словно по какой-то негласной команде, в окнах однотипных двухэтажных коттеджей зажигается свет. Теплый, уютный, какой-то необычайно домашний. Такой, который никогда больше не загорится в доме Эдгара.
Ни-ког-да.
Амелия болезненно кривится, словно пробуя эту горькую, отвратительную мысль на вкус, и оцепенело, почти не дыша, переводит взгляд на коттедж, чьи черные пустые глазницы на контрастном фоне желтых огней в соседних домах выглядят настолько пугающе безнадежными, что у женщины невольно сжимается сердце.
Темно. Абсурдно. Пусто.
Взгляд Амелии опускается ниже, неспешно скользит по пожухлой, местами примятой траве, и наконец упирается во что-то блеклое, едва различимое за редкой листвой кроны. Женщина равнодушно щурится, безуспешно пытаясь занять искалеченное, ноющее сознание хоть на секунду. Пятно, словно назло, расплывается еще больше, отказываясь собираться воедино. Впрочем, это мало занимает Амелию.
Голубые, блестящие в свете молочно-белой луны глаза устремлены на небо, где одна за другой, словно по мановению чьей-то волшебной палочки, зажигаются звезды. Большие, яркие, непорочно чистые, будто скрадывающие весь кошмар прошедшего вечера. Они притягивают отрешенный взгляд ведьмы, отражаясь белыми искорками в черных зрачках Боунс.
Ребекке всегда нравились звезды. Летом она специально залезала на крышу их небольшого двухэтажного домика, чтобы понаблюдать за небесными светилами. Элизабет частенько ругала дочь за неосмотрительность и легкомыслие, но Ребекка никогда не слушалась. Всегда просила дать ей больше времени.
Времени…
Амелии Боунс его не хватило. Никогда не хватало. Оно вдруг кончилось так резко, так неожиданно, так несправедливо рано. Женщина ведь даже не успела попрощаться… Не успела напоследок заглянуть в ярко-голубые смешливые глаза матери, не успела обнять Эдгара, который бы в своей добродушной манере погладил ее по светлым прядям большой теплой ладонью, не успела сказать племянникам, как сильно, как безотчетно любит их. Она опоздала. И в этот раз – навсегда.
Амелия хмурится, невидящим мутным взглядом упирается в пожухлую траву. Молчит. Кривит губы, вспоминая слова, отчего-то набатом отзывающиеся тупой пульсацией в затылке. «Эмоциональная боль длится 12 минут, остальное все – самовнушение» - раз за разом проносится в голове, не принося ничего, кроме опустошения и очередной порции боли. Наверное, тот, кто придумал подобную чушь никогда не жил. Не терял. Не любил.
Амелия вздрагивает от холодного ноябрьского ветра, не шевелится, предпочитая замереть, обводит двор усталым тусклым взглядом. Все постепенно тонет в вязкой густой мгле, с приходом ночи унося с собой ужасные события прошедшего дня. Дом, лужайка, песочница будто теряются на фоне холодного ноябрьского мрака, медленно и уверенно превращаясь в небытие.
Амелия опускает тяжелый взгляд на подол юбки и отстраненно, чуть подергивая губами, закрывает глаза. Ей говорили, что ночь лечит. Приносит покой, умиротворение, забирает боль и страдания. Ей говорили, что всегда бывает легче. Сейчас, потом, через годы. Ей говорили, что все обязательно будет хорошо. Когда-нибудь, скоро, наверняка.
Ей врали.
Она чувствует на себе взгляд. Тяжелый, сверлящий, кажется, раздраженный. Амелия не хочет видеть его глаза. Слишком тяжело. Слишком неподъемно.
Он что-то шепчет. Все еще не убирает руки с плеч. Наверное, пытается разговорить ее, пообещать светлое будущее, которое ждет кого угодно, но только не Амелию Боунс.
Впустую.
Она вдруг широко распахивает глаза, слыша звонкий, словно гром среди ясного неба, звук удара. Непонимающе смотрит на Аластора, замерев с плотно сжатыми губами. Через мгновение чувствует жгучую, ей кажется, парализующую боль. Еще пара секунд уходит на то, чтобы сопоставить угрюмый взгляд мужчины и горящую в огне, словно клейменную, правую щеку.
- Не смей, - зло выдавливает Амелия и смотрит на Аластора так, как никогда себе раньше не позволяла.
Она злится. Злится так сильно, что костяшки пальцев немедленно белеют, а подол юбки, в который, словно утопающий в спасательный круг, вцепилась Амелия, трещит от напора ведьмы. Женщина чуть медлит, поднимает на Аластора горящий от ненависти взгляд. С секунду буравит его ярко-голубыми глазами. Закусывает нижнюю губу, яростно, все еще гневно дышит, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями.
И в миг потухает. Злость уходит также внезапно, как и пришла несколько мгновений назад. Досадным напоминанием о происшествии теперь служит только горящая щека да тяжелый взгляд мужчины, все еще устремленный на Боунс.
Амелия снова замирает, вглядываясь в суровое лицо аврора. Смотрит удивленно, горько, с каким-то немыслимым понимаем.
Аластор терял людей. Ни раз, ни два. Больше. Куда больше. Он никогда не говорил, но Амелия откуда-то знала наверняка. Знала так четко, так ясно, просто всмотревшись в его усталые, равнодушно отрешенные глаза. Он, кажется, понимает ее. Ведь сегодня Аластор Грюм потерял вместе с ней.
- Верю, - тихо шепчет Амелия, будто разрезая своим голосом звенящую тишину. – Я тебе верю, - говорит она чуть громче, с какой-то обреченной уверенностью и надеждой. – Хочу верить.
Опускает глаза на порванную мантию, с секунду равнодушно рассматривая зияющую дыру в подоле. Нерво кусает нижнюю губу, заставляя смотреть себя прямо перед собой и фокусировать взгляд на Аласторе.

Ты говоришь, что я должна. Но разве можно жить, когда жить невозможно?

+2

9

В завтрашний день сложно верить. Верить, что оно наступит, это завтра. Когда зеленая трава покрыта кровью, когда кажется, что даже с неба падает кровавый снег, в будущее верится с огромным трудом. Будущего нет – есть только кровь и агония войны, распространяющаяся, как сложная болезнь, которую не вылечишь, пока не удалил очаг заражения.
Завтра наступит, но не принесет спокойствия. Не принесет уверенности, что оно будет лучше, чем вчера. Не будет. Многие это понимают, страшатся ночи, потому что утро может не наступить. Не для всех.
Аластор хоронит в себе надежду, что до конца дойдут все, кто был ему дорого. Сколько стрелянных воробьев, его воробьев, больше не увидят рассвета, не кровавого, обычного, о котором пишут в романах. Не увидят чистого неба без серой примеси, без черепа, изо рта которого вылезает змея. Не испытают облегчения, когда Министр объявит, что самый опасный преступник современности убит или посажен в Азкабан. Сколько его воробьев не посмотрят ему в глаза и не улыбнутся. Никогда.
В своем будущем Аластор тоже не уверен. В жизни остались близкие люди, ради которых Грюм делает шаг за шагом. Ради них каждое утро он открывает глаза. Ради таких обещаний, которые он дает людям, он живет, дышит. Если он не сможет, то никто не посмеет. Пока он идет вперед, за его спиной совершенно не обязательно умирать.
- Хорошо, - тихо произносит Аластор, потухшим взглядом глядя на нее. Это тяжело. Человек, который теряет, падает в пропасть, в манящую своей тишиной и спокойствием. Но там, на дне нет ничего, нет никого. Там только пустота и тьма. Та боль и одиночество. Аластор Грюм знает, что на дне нет ничего, что может заставить человека жить дальше. Теперь аврор пытается помочь, говорить с людьми не его конек, лучше это получается у Медоуз. Но ее нет. И ему теперь нужно справляться самому.
К своему одиночеству Аластор Грюм привык. Родственников он уже потерял, а его воробьи…Это отдельная история, как шрамы на теле, так шрамы на душе по каждому из тех, чьи глаза остекленели и больше никогда не увидят жизни. Не привязываться к людям, не любить, тогда не придется страдать. Но сердце не может жить без чувств, не может не биться и дышать. И снова будут шрамы на душе, которые не смогут зажить, сколь искусным не был бы целитель. – Когда-нибудь эта война кончится. И человек, который это сделал, умрет.
Неправильно отвечать смертью на смерть, но в этом есть успокоение. Убить одного, кто позволил себя сотворить этот ужас. Уничтожить того, кто переступил через труп ребенка, чтобы продолжить свой путь во мраке ночи. Аластор готов поступиться принципами. Аластор готов принести в жертву осколок своей души. Почему-то ради нее. Он видел в прошлом убивающихся родственников, которым и слова сказать не мог. Чувство вины выбивало почву из-под ног, отнимало дыхание, и Грюм просто тупил взор, не имея смелости и права смотреть в глаза тех, чьи дети, мужья, братья/сестры погибли от рук последователей Волдеморта.
Эдгар был ему дорог. В нем было что-то, что заставляло Грюма каждый раз улыбаться и гордиться знакомством с ним. Он был его воробьем, и только сейчас Аластор чувствует потерю. Только сейчас, когда мысль доходит до него, ему хочется разбить этот мир, смотреть, как он осыпается осколками к ногам. Но вместе этого смотрит в пуор на женщину.
- Ты должна связаться с родственниками. Оставаться здесь тебе нельзя. У меня большой дом в Кардиффе. Меня ты там даже не заметишь, - Аластору нужно было бы одиночество. Но произнося эти слова, Грюм думает о том, что Амелию нельзя оставлять одну. Вот только Аластор Грюм не тот человек, с которым любят разговаривать. Его избегают, его ненавидят, его слушают, потому что знают, что его слова правильные. Хоть говорит Аластор довольно редко. Аврор знает, что такое боль и знает, что лечить ее нечем. Но если рядом кто-то есть, кто может подставить плечо, она будто становится тише. – Или пойти к кому-то из подруг. Я не хочу, чтобы ты была одна этой ночью.
Он поднимает ее лицо за подбородок, потеплевшим взглядом смотрит в ее глаза. Амелия – сильная женщина. С каждой минутой уверенность в этом становится сильнее. Амелия – даст фору ему. Амелия сама найдет убийцу и отправит его на тот свет, и Аластор должен ее остановить.

+1

10

Музыка поста.

Альфред Шнитке - Безумие
Илья Поляков - Метро
Vladimir Sterzer - C'est la vie

Как странны, как переменчивы порой бывают наши чувства в минуты отчаяния. Слезы, крики, гримасы боли часто поразительно быстро подменяются ненавистными взглядами, душевной пустотой и ноющим, требующим неотложной мести сознанием. От этого нельзя уберечься, этому сложно не поддаваться, это нельзя предвидеть. Оно настигает слишком стихийно и слишком  внезапно, захлестывая человека волной безнадежного страшного гнева, толкая на немыслимые, необдуманные поступки.
Амелию Боунс захлестнуло.
Злость, пропавшая в мгновении ока пару минут назад, снова медленно, но верно дает о себе знать, отдаваясь сильной пульсацией в висках женщины. Сердце с каждой секундой бьется все чаще, болезненно ощущаясь мощными толчками в груди, а разум туманится, почти неосознанно сдаваясь в плен эмоциям.
Щека все еще горит каким-то неистовым огнем, обжигая изнутри. Амелия кривится, аккуратно прикасается к ней бледными пальцами, задумчиво отводит взгляд в сторону.
Аластору следовало бить сильнее. Наотмашь. Может, тогда она бы потеряла сознание и ей не пришлось бы печалиться о завтрашнем дне, стараясь собрать воедино остатки душевных сил. Манящая темнота и вечный покой. Как велико искушение в такие минуты. Уйти и… не вернуться? В спасительные мрак и тишину, где больше нет места горестям и переживаниям, нет места для страданий по умершим и живым, нет места для чувств. Там хорошо. И оттуда больше не возвращаются. Дороги нет.
Она злится. Яростно сжимает мантию, впивается ногтями в щеки так сильно, что оставляет глубокие некрасивые следы, толчками зарывает небольшой каблук сапога в отчего-то рыхлую черную землю, перемежающуюся с пучками желтоватой влажной травы. Злится не на Аластора. На себя. На свою беспомощность, отвратительную жалкую слабость, на сводящую с ума безысходность. Злится на тех, благодаря кому ИХ больше нет. На давящее, гниющее в груди чувство ненависти, черным облаком расползающееся где-то внутри, на то, что завтра наступит не для всех и больше ничего не исправить. Злится на страшные, недостойные…и желанные мысли.
Но ненависть захлестывает Амелию новой волной, равнодушно топя остатки здравого смысла и хороня их в глубине измученного сознания. Ей уже плевать. Абсолютно плевать, что нельзя убивать. Она желает этого так сильно, так безотчетно, до дрожи в коленях и помутнения взгляда. Желает видеть их смерть.
Все до смешного просто. Усталый, истерзанный мозг жаждет получить один единственный ответ на вопросы. Почему кто-то имеет право безвозмездно забирать чужие жизни? И почему, черт возьми, не платит за это своей?!
Губы предательски дрожат, когда Аластор говорит тихим, успокаивающим голосом, будоража рассудок больше, чем самый крепкий огневиски в округе.
Хочется ненавидеть. Хочется выплеснуть всю эту боль наружу, раз и навсегда избавившись от этих омерзительных чувств. Хочется жить. Но жить невозможно, пока не наказаны те, кто сотворил весь этот ужас, навсегда окрасив ноябрь 1976 алой кровью невинных жертв. А еще хочется. Очень-очень хочется. Безумно хочется убивать. Медленно, жестоко, чтобы видеть эти налитые кровью глаза, слышать пугающе громкий хруст костей, крики, наполненные болью, страхом и отчаянием, чувствовать пульсацию извивающегося на полу тела. Наслаждаться, упиваться и жить.
Амелия Боунс никогда прежде не ненавидела настолько сильно. Но все когда-нибудь случается впервые, верно? Истерика, гнев, ненависть. Все это смешивается и превращается в липкий черный клубок боли и отвращения, ежесекундно бьющий куда-то под дых. Мерзко. Губительно. Страшно.
Аластор больше не смотрит на усыпанный грязными следами пожухлый газон. Он поднимает взгляд на нее.
В упор.
- С какими? – она сегодня не в силах. Контроля и самообладания женщина лишилась часом ранее на пороге дома, - Джоном? Это…все, - глухо добавляет ведьма и нервно кусает нижнюю, даже в полумраке наступившей ночи кажущейся алой, губу. Ненавистная мысль так и перекатывается в бьющемся в агонии сознании.
Черт. Черт. Черт.
- Аластор… я не… - голос дрожит от неоправданной злости, уже давным-давно слившимся с болью воедино, - тебе будет неудобно, - получается коротко, сухо, неопределенно.
- Я благодарна, но… - она снова не договаривает, импульсивно сжимая многострадальную жеваную ткань в руках, - это лишнее. Не хочу тебя стеснять, - голос не дрогнул. Молодец, Боунс. Почти хорошо.
Она зажмуривается, через секунду широко распахивает глаза, нервно смотрит на Аластора.
У нее почти нет подруг. Есть знакомые, коллеги, возможно, приятели. Но подруг мало. Всего две.
«Четыре негритенка пошли купаться в море, один попался на приманку, их осталось трое»
Сару убили весной. Тогда только-только зацвели вишни. Сара их терпеть не могла. Всегда говорила, что ее тошнит от вишен.
Она любила одуванчики. Волею судьбы, они зацвели через две недели после похорон.
Саре было тридцать.
- Я не пойду к ним, - беззлобно и как-то устало, - нет, - добавляет она без агрессии, смотрит на бледные пальцы рук, которые пугающе белеют в сумраке ноябрьской ночи.
Еще есть надежная Вероника Тофти.
У Вероники есть семья. А у Боунс семьи больше нет. Она не пойдет сегодня к Веронике. Послезавтра. Не сейчас.
Аластор аккуратно касается ее подбородка, чуть приподнимает его, чтобы заглянуть Амелии в глаза. Она смотрит на него темнеющим от ненависти взором.

Они все смирились, Аластор, давным-давно. Но ты не смирился. И я… не смирюсь.

Отредактировано Amelia Bones (2015-12-18 01:16:24)

0

11

Он укрывает её своей мантией, как большая чёрная птица укрывает птенца своим крылом. Она никогда не была и не будет его воробьем, но сегодня ему необходимо защищать, уберегать, укрывать. Сегодня, глядя в её глаза, он понимает ради чего жить дальше. Ему хочется, чтобы она тоже поняла. В её глазах такая смесь эмоций, но все это будет мертвым в следующий миг.
Как глупо думать, что один человек может что-то изменить. Один человек - всего лишь песчинка. Волдеморт и его подвижники избирают правильную тактику - уничтожать по одному. Если вырвать с корнем - появится пустота, которую нужно заполнить, иначе она уничтожит изнутри.
Аластор Грюм привык к одиночеству, самостоятельности, но к своим годам прекрасно понимает, что одному в этом мире невероятно сложно. Сегодня ему нужно показать не столько ей, сколько себе, что в этом нет ничего дурного. В отражении ее глаз Грюм видит боль и ненависть. Это не чужая, но совсем знакомая ненависть, которую испытывает мужчина ко всему миру.
Чужая лампа на столе приводит его в гнев, вызывает раздражение. С этой ненавистью ему жить остаток своей жизни, она течет по его жилам, давно смешалась с его кровью. Она – его сущность. Но сейчас понимает, что для ненависти не найти места в сердце. Сердце помнит, болит, скорбит.
- Это не вопрос, - замечает аврор. Он, действительно, не спрашивает ее: хочет ли она идти с ним или нет. Он утверждает. Иногда его безапелляционность сводит с ума. Гидеон Пруэтт говорил, что она сведет его в могилу. Гидеон вообще много говорит. Ему позволительно. Братья Пруэтты – настоящее слабое место, а не та шотландка, ворвавшаяся в его жизнь. К такой стремительной перемене Аластор Грюм оказался не готов и струсил. Гиде еще долго припоминал ему это. Но идет война. Ему бы не хотелось стоять перед своим домом в Кардиффе и молить Создателя, чтобы метка над крышей была просто чьей-то дурацкой шуткой. Валлиец практически убедил себя в собственной правоте. Других убедить намного труднее.
У таких, как Боунс, не бывает друзей. Есть приятели, которые пытаются подступить ближе, преодолеть невидимый барьер собственной значимости. У таких, как Боунс не бывает семей, они отдают себя работе, за частую забывая о том, что есть еще и другое место, кроме собственного кабинета. Такие, как Боунс, не умеют любить, потому что не понят, как это – чувствовать?  Они зациклены на том, что происходит в их жизнях, но попросту не смотрят по сторонам и не понимают, что жить протекает мимо них. Такие, как Боунс, весьма похожи на таких, как Грюм. Единое представление о мире, где нет места пустым мелочам, что так волнуют окружающих. Но даже таким, как они требуется надежное плечо, которое будет рядом. – Идем.
Требовательно зовет за собой. Авроры еще работают на месте. Сегодня она вряд ли сможет ответить на вопросы. Да и толку? Амелия Боунс не знает «за что?» и никогда не поймет «почему?». Эти вопросы преследуют Грюма уже давно, с первых похорон. Не тех, которые случаются у авроров, а с первых похорон гражданских. Он не может найти ответ, перебирает в голове варианты, но все они глупы и не подходят. Аластор Грюм просто не находит в себе силы дать ответы на эти вопросы, перестав искать объяснения чужим поступкам. Он просто идет вперед, делает свою работу.
Аластор оставляет краткие указания аврорам, получает кивок подтверждения, а потом тянет ее за собой. Сильные руки обнимают за плечи, пресекая все попытки сопротивляться. Она не сломленная женщина, она та, которая будет бороться. Просто сейчас ей необходимо напомнить об этом. Судьбе угодно, чтобы это сделал Аластор Грюм, которому и самому бы не мешало помнить, ради чего он идет по жизни. Скрип калитки, шорох гравия под ногами. Ее неловкое и быстро подавленное сопротивление, рывок трансгрессии, и снова сильные руки, держащие за плечи. Сегодня она его «воробей». Сегодня вся забота, на которую он только может быть способен, он дарит ей. Сегодня он живет ради нее, завтра найдет другой повод, но сегодня…
Чуть подталкивает к дому, встречающему слепыми окнами. В этом доме кроме него никого нет. Это огромный, Богом забытый дом, в который вдрызг пьяный Грюм вваливается по выходным, чтобы разнести очередную комнату. Дом, который напоминает его сердце. Огромное, но холодное и все в шрамах.  Дом встречает тишиной  и холодом. Взмах волшебной палочки, в камине начинает весело потрескивать огонь.
- Отсюда не сбежишь, если не знаешь, куда идти,- предупреждает мужчина, решаясь оставить Амелию в гостиной. У него весьма плохо с продовольственными запасами. Но в буфете на кухне должна быть бутылка хорошего бренди. Сегодня оно нужно им обоим. Им обои нужно похоронить «воробья».

+1

12

Амелия Боунс никогда прежде не сталкивалась со смертью. Разве что в отчетах, которые в последнее время пестрели известными фамилиями и именами с датами жизни, указанными в скобках. Молодые и пожилые, чистокровные и маглорожденные, знакомые знакомых и малообщительные коллеги. Но никогда в тех списках не было «Боунс». И проверяя документы, Амелия ни разу не задумывалась, что однажды может обнаружить собственную фамилию среди павших. И сейчас тоже. Не задумывается.
Она молчит, все еще смотрит на него усталым, пропитанным ненавистью взглядом. Тошнотворное чувство безысходности никуда не девается, липким комом сковывая женщину изнутри. Ей снова хочется плакать. Громко. Навзрыд. Упасть на влажную пожухлую траву и биться в исступлении до полного изнеможения. А после забыться в спасительном бреду, когда реальность теряет смысл, превращаясь в нечто чуть большее, чем предрассветная дымка. Но она молчит, смотрит в глаза Аластора, без выражения, будто бы умалишенная, и старается не думать, потому что каждая мысль пронизывает разум нечеловеческой болью. Одна за одной. Убивает медленно, беспощадно, лишая возможности дышать.
«Смерть. Никогда. Не увижу» - слова сводят с ума. Бьются в воспаленном мозгу, не находя выхода. Амелия моргает, вдруг четко ощущая медленное биение сердца. Кажется, оно тоже устало сегодня. Женщина прикрывает глаза, на секунду поддаваясь - в который раз за этот страшный вечер – эмоциям, и щеки снова становятся влажными, раздражая успевшую обветриться кожу лица.
Слезы – не как слабость. Слезы – как избавление. Не от боли, нет. Она никогда не исчезнет полностью. Глупо рассчитывать на исцеление, когда лекарства просто не существует. Со временем та станет меньше, не будет напоминать о себе каждую минуту болезненными уколами в груди, но не исчезнет. Амелия Боунс пронесет эту боль через всю жизнь.
Аластор ее не слушает. Да что там. Она сама себя не слушает. Не слышит. Вязкие, почти ленивые мысли, словно нарушая ход времени, заставляя его притормозить, неспешно появляются в сознании. Только вот Амелия не в силах различить их. Они, будто единая серая масса, застревают где-то в районе затылка, болезненно ноя и заставляя женщину кривиться от неприятных ощущений.
Не думать. Не чувствовать. Не понимать.
Но сознание не слушается и выходит из-под контроля. Как и все в этом кошмарном, навсегда запечатленном в памяти, кровавом вечере. Амелия морщится, когда Аластор снова переводит на нее этот пристальный, какой-то слишком пронзительный в осеннем сумраке взгляд. От него никуда не спрятаться, никуда не деться. И Амелия невольно, словно завороженная, вглядывается в глаза Аластора, пытаясь найти ответ на главный вопрос. На тот, которым задаются каждый раз, случись подобное несчастье с кем-то из близких, и на тот, на который она никогда больше не получит ответа. «Почему они?»
Аластор не церемонится. Почти с силой заставляет ее подняться, поправляет свою черную мантию, укутывая Боунс так, что издалека можно различить только светлую копну волос, направляется к аврором, не убирая рук с плеч женщины. Амелия почти не разбирает дороги, покорно следуя рядом и стараясь сосредоточиться на своих шагах.
Один. Два. Три. Чей-то коричневый лакированный ботинок, на фоне пожухлой и грязной травы кажущийся чем-то инородным, каким-то до отвратительности неестественным. Не осмеливается поднять голову вверх, чтобы встретиться взглядом с подчиненными. Что угодно, но только не видеть эти полные сострадания и немой поддержки глаза. Амелия Боунс упорно разглядывает коричневый ботинок и молчит, с силой закусывая нижнюю губу, чтобы подавить громкий всхлип.
Но Аластор не медлит. Кратко, по делу, сухо. По-аврорски. Амелия, будто бы во сне, несильно опирается на Грюма, позволяя вести себя куда-то вперед. Она почти не разбирает дороги – сумрак ночи, небольшая близорукость и слезы, застилающие глаза, не щадят женщину.
Будто бы издалека до нее доносится скрип калитки. Удивительно запоздало, потому что через секунду после Амелия слышит тихий хлопок и совершенно теряет себя в этом калейдоскопе мелькающих смазанных красок. Она почти готова упасть, но твердая рука, сжимающая ее холодную ладонь, не позволяет ей этого.
Их выбрасывает нескоро. Кажется – целая вечность нужна для того, чтобы преодолеть расстояние между домами Эдгара и Аластора. Но Амелия не задумывается об этом. Молча поднимает глаза на большое мрачное строение, встречающее хозяина пугающей темнотой и холодом. Где-то мелькает мысль о том, что ей стоило отказаться – кажется, Аластор не слишком любит гостей, но уже поздно – Амелия тут. Рядом. И ей некуда идти. Впрочем, больше и незачем.
Она медленно, все еще ощущая его руки на своих плечах, повинуется и двигается вперед, проходя в открытую дверь. Не успевает разглядеть в полумраке прихожей обстановку, бросая вялый, заторможенный взгляд куда-то в дальний угол. Но Аластор тут не задерживается, продолжая несильно, но уверенно тянуть женщину за собой.
Немного погодя, они оказываются в гостиной – по крайней мере, Амелия замечает большой камин, в котором секунду спустя вспыхивает яркое пламя.
- Я не убегу, - тихо выдавливает она, неловко присаживаясь на диван, отчего тот жалобно пищит.
Аластор кивает и куда-то спешно удаляется, видимо, боясь оставить Амелию одну. Боунс почти машинально кутается в черную большую мантию мужчины, не отводя взгляд некогда ярко-голубых, а теперь, будто бы серых, в отблеске огня кажущихся водянистыми, глаз. Язычки пламени, словно нарочно, задорно трещат, не вызывая у блондинки ничего, кроме отвращения и раздражения. Огонь кажется Амелии слишком светлым и слишком неуместным на фоне темного кровавого вечера. Боунс глубоко вздыхает и прячет лицо в холодных ладонях. Кажется, у нее больше нет сил.

+1

13

Аластор считает себя не созданным для того, чтобы высказывать поддержку. Мысли путаются, внутри становится пусто, словно вырвали что-то важное. Если бы на ее месте был кто-то другой, возможно, было бы легче. Другой? Кто? Грюм никак не может смириться с мыслью, что он хоронит друзей. Лучше вообще не заводить тех, кто становятся частью жизни, чтобы не было так больно. Чтобы не было так страшно.
Он перебирает в буфете полупустые бутылки. Его холостяцкие жилье не создано для того, чтобы приводить сюда женщин, нуждающихся в заботе и опеке. Его дом, как хозяин, слишком пуст и холоден. Огромный дом, где место есть только для одного человека. По верхним этажам, где его почти не бывает, гуляет сквозняк. Во многих комнатах мебель, обтянутая белыми чехлами, к которой он даже не прикасается. Если Грюм приходит домой, он ночует в гостиной, и крайне редко поднимается в свою спальню, давящую на него своей пустотой и одиночеством. Это днем можно делать вид, что тебя не страшит постоянное одиночество, но ночью в большой и холодной постели хочется выть.
Наконец, Аластор находит неоткрытую бутылку бренди, два чистых стакана, и только после этого возвращается обратно. Амелия ютится на диване, подобрав под себя ноги. Кутается в его мантию, комната еще не согрелась от огня в камине. Да, кажется, это невозможно. Тем не менее. Это его дом, в котором Грюм ощущает себя на своем месте.
Аластор не собирается с ней нянчиться. Достаточно того, что он уже сделал. Но не может позволить себе отпустить ее. Не хочет. В голове мелькает непрошенная мысль: что об этом скажет Гидеон? Но волшебник тут же прогоняет ее. Грюм наполняет два стакана янтарной жидкости, и один буквально насильно впихивает в хрупкие ладони женщины, вынуждая тем самым посмотреть на нее тусклым взглядом некогда голубых глаз. В их отражении Аластор видит свое отчаяние. Терять друзей – это больно. Терять близких – почти невыносимо. Знать, что утром ты откроешь глаза, но ничего не изменится, их УЖЕ нет.
Аластор не хочет представлять себя на ее месте. В раз потерять всех близких. Пальцы сжимаются вокруг стакана так сильно, что белеют костяшки пальцев. Сегодня в целом мире ему нет ближе никого, чем Амелия Боунс, тонущая в его огромной мантии. Ходят слухи о ней и о ее увлечении Руфусом Скримджером. Пускай болтают, пусть говорят за ее спиной, пусть реагирует на эти слова, а не думает о том, что было,  если бы в том доме была она. Как не прискорбно, ноАластор знает, что именно Руфус спас ее от неминуемой смерти, попросив задержаться. Об этом говорят авроры.
- Пей, - не просит, требует Аластор. Ее стакан почти полный, а взгляд говорит, что он, Грюм, сошел с ума, раз считает, что она сможет это сделать. Но Грюм непреклонен. Если она под его опекой, то будет делать то, что он считает нужным. Подтолкнув стакан под донышко, Аластор заставляет ее поднести стакан к подрагивающим губам Боунс. Сдавшись под его напором, Амелия делает небольшой глоток и кашляет. Аластор Грюм не сводит с нее карих глаз, выжидает, когда она снова приложится к стакану, и когда, поддавшись обстоятельствам, Амелия осушает стакан бренди, Аластор повторяет за ней, чувствуя, как тепло растекается по всему телу.
Они все еще молчат, хотя кажется, им есть, что сказать друг другу, но они продолжают молчать, вглядываясь в танцующие языки пламени в камине. Аластор водит пальцем по толстому стеклу стакана, который до сих пор держит в своих руках. Амелия опрокидывает голову на высокую спинку дивана и с пугающим безразличием смотрит в одну точку. Несколько раз он поворачивает голову, открывает рот, будто хочет что-то сказать, но каждый раз останавливается, чувствуя. Как это не уместно.
Не удержавшись, он берет ее за руку, проявляя свое участие в ее трагедии. Аластор держит ее ладонь, чуть поглаживая ее шершавыми от мозолей и шрамов пальцами, держит ее руку, пока дыхание женщины не становится размеренным и спокойным. Подняв глаза, Аластор видит, что сильная и стойкая Амелия Боунс сдалась. Осторожно Грюм укладывает ее удобнее на диване, подкладывает под голову подушку, и укрывает теплым пледом – ночью в Кардиффе всегда холодно. А сам уходит, чтобы встретить рассвет в одиночестве на собственной кухне. А так же отправить патронуса Гидеону.

0


Вы здесь » HOGWARTS. PHOENIX LAMENT » Архив завершенных личных эпизодов » [11.1976]I must be strong, life carries on