Руквуд быстро поймал ритм вращения. Через несколько секунд Яксли почувствовала, как мужчина сжал руку сильнее... - Ev. Yaxley

МАССОВЫЕ КВЕСТЫ

в игре декабрь - февраль'98


Министерство– JR. Durand [21.10]
Кондитерская – T. Dellachapple [21.10]
Улица в Хогсмиде – R. Farrow [22.10]

436
485
869
734

HOGWARTS. PHOENIX LAMENT

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HOGWARTS. PHOENIX LAMENT » Архив завершенных личных эпизодов » [30.04.1982] Пожизненно, без права переписки


[30.04.1982] Пожизненно, без права переписки

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Пожизненно, без права переписки
http://hogwartshabbinchotel.weebly.com/uploads/1/8/5/2/18520316/4874737_orig.gif

› Участники: Lord Voldemort, Minerva McGonagall
› Место: Азкабан

› Время: утро
› Погода: шторм

Прошло полгода. Полгода с тех пор, как Поттеры остались живы. Полгода с тех пор, как вместо Блэка в Азкабане оказался Петтигрю. Полгода с тех пор, как Том Риддл оказался заключенным в тюрьме, из которой невозможно бежать. Магическая Британия празднует первую послевоенную весну, но не у всех на сердце праздник.

Отредактировано Minerva McGonagall (2015-12-06 13:06:02)

+1

2

Темнота давит на плечи. В изрванной мантии трудно дышать. Слишком трудно. Каждая ночь становится кошмаром. Каждое утро - подвигом. Только ради чего? Не знаю, как получилось, как сложились звезды, что я сдался. Моё заклинание угодить в меня же, размазав по стеклу остатки моей души. Я рухнул на колени, и весь мир обрушился на меня.
Иногда приходит Дамблдор. Чтобы защитить. Вместо благодарности - плевок в лицо. Если по его мнению я заслужил это, то пусть держит голову прямо. Его жалость мне не нужна. Теперь не нужна. В каждом человеке есть место для тьмы. А в случае со мной - я был вместилищем. В светлых тьмы не меньше, просто они боятся её показывать. За закрытыми дверями допросной пробуждаются их тайные и низменные желания. Моё тело сломано, опустошения, но все они придерживаются того, что так было надо. К чему стремиться к свету, если он оправдывает тьму внутри себя?
Дементоры не приходят. Для них моя душа слишком чёрная. Они не хотят подхватить "западу". Я ждал их, до сих пор жду. Жду, что однажды не смогу открыть глаз, и боль отпустит. И в страхе выскакивают каждую ночь, когда кажется, что потолок падает на меня. Стены сдавливают пространство. Тогда я выскакивают на ноги и начинаю период камеру шагами. Девять с половиной шагов. Каждую ночь. Девять с половиной шагов. Чтобы понять, что реальность не изменилось, чтобы убедиться, что в камере есть эти чертовы девять с половиной шагов.
Цепи гремят. Даже без палочки они боятся меня. Даже разбитого, почти уничтоженного они боятся меня. Под железными наручниками кожа собрана до костей. На руках, на ногах. Я кусал губы в кровь, пытался рвать своё тело, чтобы спасти себя. Я думал, они убьют, надеялся. Кроме надежды у человека ничего нет, но и я не был человеком. Девять с половиной шагов. Только пол шага отделяет меня от дверей. Они любят приходить и издеваться над подверженным врагом. Светлые. Стоят в дверях, смеются над тем, кто повержен и находится у их ног. Я не жалею, что искоренил свет.
Все, что есть в камере - цепи и матрац. Из сырой соломы. Он пахнет. Иногда я перетаскиваю его из одного угла в другой, если мне кажется, что там дует. Сквозняк был всегда. Мой единственный спутник, приносящий влагу с океана. Иногда мою грудь разрывал смех. Смех, cотрясающий стены моей темницы на расстоянии девяти с половиной шагов.
Вокруг меня пустота. Там за девятью с половиной шагами никого нет. В соседних камерах пусто. Знаю об этом, когда стражники ведут меня на очередной допрос, замечаю, что они боятся моего общества. Не только стражники, но и другие заключенные. В кандалах, как загнанный зверь, как тот, кто должен оставаться в живых, чтобы другие могли показывать свое превосходство. Я не был силен в политических играх, но появление Фаджа в моей допросной говорило о том, что среди светлых были благородные люди. Бэгнольд сдала полномочия, и где-то в глубине зачерствевшего сердца я не жалею, что не убил ее, когда была возможность.
Им нравится чувствовать свое могущество над тем, чья жизнь превратилась в один сплошной кошмар. А я каждый раз думаю о том, что в моем мире из девяти с половиной шагов мне комфортно, не одиноко. К изоляции я уже привык. Давно привык. Я знаю, что никому не нужен, и никто кроме Дамблдора не придет. Да и старик скоро перестанет приходить. Впервые я думаю о том, что хочу умереть. Не жить вопреки, а умереть назло.
Звенят ключи в дверном затворе. Загнанный в угол, я даже не пытаюсь подняться со своего места. Облизываю пересохшие губы (знаете, у светлых весьма своеобразные методы заботы о заключенных. Я получаю воду крайне редко, хотя без еды могу обходиться дольше), мысленно готовлюсь к тому, что меня опять поведут пустыми коридорами в комнату, где вся низменная грязь человечества выльется на меня.
Поднимая глаза на дверной проем, вдруг вспоминаю, что у меня есть сердце. Оно пропускает удар. В отсвете сверкнувшей молнии вижу свой полуночный кошмар, отчего инстинктивно пытаюсь вжаться в стенку, стать с ней единым целым. Мой мир из девяти с половиной шагов рушится, осыпаясь стеклянной крошкой к ее ногам.

+2

3

Они победили. Что нужно еще? Они закончили эту войну, казавшуюся бесконечной, а если говорить откровенно – война закончилась сама, без их участия, им оставалось лишь появиться на месте происшествия и довершить дело. МакГонагалл не видела ареста. Не видела она и суда – заседание прошло быстро и тихо, всем все и так было понятно. Она не захотела давать показаний – и без нее нашлось несколько десятков желающих. Какие показания могут быть, для чего, если несколько лет вся страна жила в страхе? Дамблдор пожал плечами и не стал настаивать. В конце концов, после всего, что женщине пришлось пережить, она заслужила покой.
Минерве тоже казалось, что она его заслужила. Вот только он почему-то все не приходил к ней. Сначала волшебница полагала, что ее бессонница и ее тревога – это последствия пережитой войны, эхо всех горестей и всех смертей, что случились за эти года. Месяц, второй, третий… Альбус твердил, что все образуется и угощал лимонным щербетом, от сладости которого сводило скулы. У Августы было свое горе, в котором Минерва ничем не могла ей помочь. Аластор с азартом ловил оставшихся Пожирателей и не думал заканчивать свою войну.
Никому из них она не могла сказать, что в ее снах мрачное северное море бьется о скалы непреступной крепости, и просыпается она со страхом и тоской, выворачивающими душу наизнанку. И не сказать, чтоб что-то шло не по плану, и не сказать, что она не испытала облегчения и радости, когда все закончилось, и не сказать, что ей было кого-то или чего-то жаль… Или все-таки было?

Через некоторое время МакГонагалл поняла, что ее грызет изнутри если не жалость, то сожаление о неслучившемся разговоре. Чтобы окончательно расставить все точки над i, ей нужно было понимать. А ей за все эти годы так никто и не соизволил объяснить. Она сражалась за своих детей, за жизни людей, которых не знала и никогда не узнает, она ни разу не усомнилась в своей правоте, но при этом она никогда не хотела закончить войну путем истребления всех противников. Она хотела понять, можно ли найти иной способ достичь мира. Но так и не поняла. Так и не нашла. Ей не дали шанса – ни союзники, ни противники.
Теперь она твердо вознамерилась получить этот шанс сама. Выгрызть зубами, если потребуется. Никто не мог стать ей в этом помощником, даже – нет, тем более! – Дамблдор. Никому она несказала о своих планах, когда отправилась в Министерство. То, что Миллисент Бэгнольд сложила полномочия после войны, сейчас играло ей на руку. Она, сильная волшебница, боевой маг в прошлом, заметила бы заклинание Минервы еще на подступе. Фадж не заметил. Фадж торопливо подписал бумаги, рассеянно поглядел на заместителя директора Хогвартса и побрел по своим делам, совсем забыв о том, что и кому только что подписывал.
Женщина не считала свой поступок преступлением. Ее окружали чересчур принципиальные и упрямые люди, что говорить, она и сама была таковой, так что знала, что объяснить им то, что не укладывается в их картину мира, просто невозможно. Лучше даже не начинать.

Трансгрессировать в Азкабан было невозможно. Пришлось воспользоваться министерским порталом, но это не доставило никаких неудобств – когда у тебя на руках подписанный Министром пропуск без права досмотра и с правом руководить сопровождающими, прогулка становится куда приятнее и проще. Или, нет, просто проще – «приятнее» отпадает в первый же миг после того, как оказываешься по другую сторону портала.
Мрачно и промозгло. Ветрено, пасмурно, сыро и солоно. Морской ветер гуляет даже в коридорах непреступной темницы, завывая так отчаянно, будто и он пожизненно заточен здесь. Света почти нет, теплого огня нет совсем – только какие-то зеленоватые болотные оги вместо светильников. Дементоры жадно вглядываются прямо в душу, тянутся навстречу, но пока не рискуют подойти близко. Кричат, стонут, плачут и угрюмо молчат заключенные.
Двоим встречающим сотрудникам тюрьмы достается по одному невербальному заклинанию в спину – конечно, они никак не могли предположить, что так поступит с ними человек с подлинным приказом Министра в руках. Теперь они не предполагаю все равно – они ведут МакГонагалл к нужной двери, отдают ей комплект ключей и удаляются прочь, плохо понимая, чего это им с утра приспичило прогуляться до этой богом забытой камеры.

Женщина стоит у закрытой двери. За дверью – ее кошмар. За дверью – человек, которого она ненавидела с восемнадцати лет. За дверью – ее поверженный враг. За дверью – сломленный, всеми забытый, проигравший свою битву человек. Осторожно поворачивается ключ в замке, она открывает дверь и делает шаг внутрь. Камера выглядит еще хуже, чем Минерва могла себе предположить, и ей это непонятно. Чего ради издеваться над тем, кто уже получил по заслугам?
Здравствуй, Том, – она запирает за собой дверь и остается стоять на пороге. В руках связка ключей, на плече – объемистая сумка. Где-то в рукаве наверняка скрыта и волшебная палочка, но она не торопится брать ее в руки. Пока незачем. – Подойди, пожалуйста, – она протягивает к нему руку, но больше не приближается.
Не таким она помнила Тома Риддла. Она помнила его надменным и властным, она помнила, как его последователи склонялись перед ним и смеялись – над ней, она помнила, как ей пришлось стоять перед ним на коленях. Эти воспоминания не приносили ничего хорошего, но и злорадства не вызывали, хотя могли бы, ведь теперь они навсегда поменялись ролями.

+2

4

Безвольной куклой в чьих-то пугающих руках. Больше не в моих пальцах переплетены нить, в чьих-то других. В чьих-то других руках мое тело, непослушное, усталое, заломленное от неудобной позы во время сна. По утрам бывает особенно тяжело. Если удается уснуть. Сплю я мало. Нет, не потому что страшно, потому что больно. Из меня уходит жизнь, покидают силы. Сломанная судьба, выброшенные обломки кому-то под ноги. Я не сожалел.
Смеялся в лицо тем, кто издевался надо мной, желая причинить столько боли, сколько я смог бы унести. Им не понять, им не простить. И мне оставалось только принимать постыдно наказание быть униженным в их присутствии. Я радовался, что она не приходит. Радовался, что не видит меня в таком состоянии, и все же…Она из тех, кто не смеет смеяться над поверженным врагом в то время, как остальным не остановиться.
Обезвоженные губы потрескались, причиняли дискомфорт после долгого молчания. Долго смотрю на нее, часто моргаю, будто пытаюсь прогнать непрошенный кошмар ее появления. Нет, она не могла. Не должна, не пришла бы сюда. Образ не исчезает. Не проходит и наваждение, накрывшее меня. Цепи натягиваются. Я цепной пес в своей конуре, чье перемещение ограничено чужим страхом.
Медлю, с большим трудом поднимаюсь на окровавленные, сбитые об острые камни ноги. Один. Шаг дается с трудом, комната кружится в диком вальсе. Два. Цепи падают на каменные пол, издавая тоскливый лязг. Три. Следом за звеньями цепи тянется солома из матраца. Четыре. В узкую щель под потолком, которое стражи именуют окном, падает свет, освещая мое бледное, осунувшееся лицо. Пять. Снова блеск молнии за окном. Грохот, который звучит где-то там, будто совсем в другом месте. Шесть. Спотыкаюсь. Зубы лязгают друг о друга, на губах проступает кровь. Спасительная влага с отвратительно соленым вкусом. Семь. Напрягаю руки и ноги. Никогда не думал, что идти будет так больно и так сложно. Восемь. Говорят, моя смерть очень близко. Только говорят. Каждое утро я открываю глаза с сожалением, что моя старая знакомая, смерть, так далеко. Девять. Падаю на колени. Мне не хватило всего полушага.
Девять с половиной шагов, которые она отняла у меня, вторгнувшись в мою жизнь. Имела на это право, но должна была ли? Не поднимаю головы. Слишком тяжело далось мне это передвижение. А завтра придут снова. Придут, чтобы мучить, чтобы медленно убивать. Топтать осколки души, что остались во мне. Я буду терпеть, не знаю зачем.
В моей жизни так и не появилось человека, ради которого я хотел бы жить. Была попытка, слабая, неудавшаяся попытка, закончившаяся для меня полным крахом. Снова облизываю губы, задыхаюсь от вкуса собственной крови. Меня бы вытошнило, если бы было чем. Усмехаюсь в голос.
- Что ты здесь делаешь? – не могу поднять головы. Не могу осмелиться посмотреть ей в лицо. Спустя столько лет нашей связи на грани, она пришла. Я молил Мерлина и всех остальных, чтобы она принесла с собой ненависть ко мне, чтобы принесла злость и ярость. Чтобы в следующий миг после нашего разговора зеленая вспышка разрезала спертый воздух камеры, ударив мне  грудь. Но точно знал, что этого не будет. Минерва МакГонагалл не пришла сюда для того, чтобы убить меня. Не ее стиль. Она пришла получить ответы на свои вопросы. Добрый Дамблдор не хочет отвечать ей, поэтому она здесь, чтобы поговорить с человеком, отдавшим часть своей жизни, чтобы уничтожить ее. Только за то, что она так глубоко попала в мое сердце. Въелась в мою голову, стала частью моей души, которую я до сих пор бережно хранил. Это все, что у меня осталось.

+2

5

Минерва не предполагала, что он откликнется на ее просьбу. Но вот он поднимается и делает первый шаг, а она заставляет себя смотреть. Смотри, вот она, ваша победа – именно так выглядит ее оборотная сторона. Можно заглянуть в любую камеру, посмотреть в глаза любого узника, чтобы убедиться, что она выглядит именно так. О тех, кто заточен здесь пожизненно, не слишком-то печется Министерство. К чему им еда и вода, к чему им окна и кровать, если они никогда не смогут выйти отсюда и рассказать о том, что пережили? Вот, оказывается, какой должна быть расплата за отнятые жизни.
Минерва была согласна с тем, что наказание справедливо. Но то, до какого состояния доводили узников Азкабана, привело ее в ужас. О каком благородстве победителей может идти речь при таком положении дел? Чем они в таком случае лучше того, кто теперь сидит у них на цепи? Тем, что не убили его? Спорное утверждение. Смерть для Риддла стала бы избавлением.
Шаг, еще один, и еще. МакГонагалл смотрит, не отводя взгляда. Невольно вспоминается подземелье и решетка с розами. Наверное, он бы не бросил ее в камеру с подстилкой из соломы. Он мучил ее, он почти убил ее. Но это другое. Это война. Унижение, которое длится месяцами, которое может длиться годами – это не война, это малодушие и страх. Стал бы он держать ее в одиночной камере? А Дамблдора? Странные мысли приходят в голову.
И улетучиваются, когда Том, не устояв на ногах, падает.

Женщина аккуратно садится на пол рядом с ним, грязь и холод ее не смущают. Увесистая сумка опускается с ней рядом: собираясь в гости в столь экстравагантное место, она предусмотрела набор вещей на все случаи жизни, и теперь понимала, насколько оказалась права.
Потерпи немного, – вместо ответа на вопрос просит нежданная гостья и достает из рукава волшебную палочку. Магия здесь недоступна лишь заключенным, стражи слишком боятся своих подопечных, чтобы оставить и себя без превосходства над ними. Минерва видит, как много запрещающих заклинаний опутывает руки Риддла, как они обвиваются вокруг его горла, их много, очень много, здесь явно поработал профессионал, искусный во всех сферах магии. Она знает только одного такого человека. Ей не хочется думать, что он видел эту камеру. Однако помимо заклинаний есть еще и цепи, банальные грубые оковы, еще один способ унизить. Уж без этого-то точно можно было обойтись.

Пара заклинаний, и оковы с тихим щелчком размыкаются, цепи падают к их ногам. МакГонагалл вынимает из своих запасов склянку с зельем и бинты – конечно, она не сможет оставить их после своего ухода, но и того времени, которое она собирается провести здесь, достаточно, чтобы слегка исправить ситуацию.
Будешь сопротивляться – верну все обратно, – на всякий случай коротко сообщает она Тому и берет его руку в свои. Рука пугающе невесома. Пугающе спокойна и покорна. Она не хотела бы видеть его таким, она хотела бы его ненавидеть, она не предполагала, что, пребывая в здравом уме, добровольно прикоснется к этому человеку. Но вот зелье щедро льется на раны, вымывая из них грязь и запекшуюся кровь, а затем МакГонагалл осторожно оборачивает их чистым бинтом. Она не колдомедик, быстро и ловко ей этого не сделать, но, с другой стороны, она делает хоть что-то, в то время как тюремного целителя стоило бы гнать отсюда взашей за неисполнение служебных обязанностей. Уж для людей этой профессии любой человек должен быть в первую очередь человеком! Да вот, как видно, не любой…
Я дам тебе воды. Немного. Говорят, много сразу нельзя, – частично закончив с бинтами, Минерва достает из сумки маленькую легкую пиалу и флягу с водой. Удержит ли он ее? Она предлагает мужчине выбор, протягивая ему пиалу на раскрытой ладони – попытаться взять обеими руками или наклониться, чтобы пить из ее рук. Она уверена, что гордость заставит его выбрать первое. Ведь осталась же она еще в нем? Должна была остаться. Иначе она просто напрасно пришла.  – С завтраком и сомнительным удобством твоего интерьера мы тоже что-нибудь придумаем. А я… я пришла поговорить, только и всего.

+1

6

Однажды я сломал ей жизнь. Вторгся в нее без спроса, уничтожил весь свет молодости. И в те дни я думал, что путь тьмы мне поможет найти себя. Обрести спокойствие души, потому что она болела о содеянном. Впустить тьму в душу было просто, сердце она заволокла сама, вытеснив из него любовь и надежду. А я не сопротивлялся.
Спустя много лет она тоже была в моих руках. Желая отделаться от навязчивой мысли обладать ею, я снова делал то, о чем жалею сейчас. Во мне происходит что-то странное, непонятное, и мне становится страшно. Чувства, которые я искоренял годами, вернулись, ворвались в меня, сжигая изнутри.
Ее голос режет по ушам, мне все еще кажется, что я сплю. Открою глаза, и ее образ исчезнет. Я снова буду в своей камере. Снова буду мерить ее шагами, пока девять с половиной шагов не станут пульсировать в висках как кровь. Когда она достает палочку, невольно дергаюсь в сторону, на лбу проступает испарина. Невольный страх, непростительный в ее присутствии. Страх, от которого невозможно отделаться. Страх, такой похожий на ожидание новой боли.
- Поговорить? – тихо переспрашиваю, искоса глядя на пиалу в ее руках. Знает ли она, как «светлые» обращаются с заключенными вроде меня? Вряд ли. Им нравится унижать, им нравится чувствовать превосходство именно надо мной. Слова Дамблдора перестали иметь  вес в Азкабане. Он требует прекратить, требует оставить меня в покое, пытается говорить со мной, вот только когда стихает шелест его мантии, все возвращается на круги своя. Когда она уйдет, все станет, как прежде.
Руки не слушаются. Слишком сильно дрожат. Тем не менее, моя жажда пить много сильнее слабости. Обхватываю ее руки своими, потому что знаю, что не удержу чашу. Не смогу. Подношу пиалу к своим губам и делаю несколько глотков. Вода кажется противной, тошнотворной, но не потому, что в нее что-то добавлено, а потому что слишком давно мне не давали ничего пить. Я хочу пить жадно, опустошить ее до последней капли, но понимаю, что она права.
Пытаюсь удержать сознание, которое ускользает. Я так мало могу для нее что-то сделать, в ответ отсутствие презрения в ее глазах. Когда ей было семнадцать, ей сложнее было справляться. Или быть может сегодня она ненавидела меня меньше?
- Я даже если бы мог – не стал бы, - сопротивляться, разумеется. Несколько месяцев в Азкабане стали для меня пыткой, большим ужасом была для меня тюрьма собственного разрушенного разума. – Что ты хочешь узнать.
Отпускаю ее ладони. Какое-то время не двигаюсь, пытаясь запомнить вкус влаги, это ощущение, которое вскоре исчезнет. Она заберет с собой чувство защищенности, когда уйдет.
- Как ты…Как тебе удалось попасть сюда? – я слышал, в каком бешенстве пребывал Фадж каждый раз, когда Дамблдор появлялся здесь без приглашения, но никто не осмеливался выставить его или запретить  видеть меня. Последние месяцы мы не разговариваем. Он просто смотрит на меня, а я…В прочем, это же неважно? Никогда не думал, что у меня будет посетитель, которому я, действительно, буду рад.
Потирая стертые запястья, я смотрю на нее. Пути Господни неисповедимы, и сколько бы я не задавал себе вопрос «почему» она не ответит, а я не пойму, даже если услышу ответ. Я не знаю, как сложилась бы их судьба: Минервы и Дамблдора, окажись они в плену у меня. Я бы не убил их, они должны были видеть создание величия моей империи, а сейчас это все кажется глупой идеей, рожденной воспаленным сознанием.
Осторожно накреняюсь в сторону, усаживаюсь на пол, прислоняясь спиной к одной из стен. Слабость никуда не делась. Но если она хочет, я готов поговорить. И даже попытаться быть честным.

+1

7

Огромное количество жертв, сотни человеческих жизней не искупишь за полгода заключения в одиночной камере. Не искупишь их и до конца жизни. То, что сжимало Минерве сердце стальными тисками, не было жалостью к человеку, который уничтожил в том числе и тех, кто был ей дорог, но было каким-то иррациональным сочувствием еще к тому мальчишке, который однажды зашел в класс, чтобы вернуть ей тетрадь. Она не пожелала и минуты лишней находиться с ним рядом и была в этом совершенно права – тогда. И все-таки с тех пор она задолжала ему разговор. Разговор, в котором он отвечает на вопросы, и нет, не только – и не столько – на вопрос «за что».
Министр был настолько любезен, что подписал мне пропуск без досмотра, а господа стражи были настолько рассеяны, что уже, должно быть, запамятовали, что проводили меня к тебе. Это было несложно, – МакГонагалл не озвучивает заклинаний, но не сомневается, что он в состоянии угадать все. Угадать и, должно быть, удивиться, что она на такое способна. Что и говорить, Минерва до сегодняшнего дня тоже считала себя более законопослушным гражданином Магической Британии. Но оказалось, что когда законы настолько мешают жить, ими можно и пренебречь. Никому ведь от этого не стало хуже. – Я обычно добиваюсь своего, если мне это очень нужно. В этом мы были похожи, верно?
Из сумки женщина достает еще пару свертков. Быстро выкладывает на тарелку небольшие тоненькие кусочки хлеба и мяса, помня о том, что с едой, так же как и с водой, переборщить нельзя. Что удивительно, провиант не источает аппетитного запаха, хотя хлеб свежий, еще теплый, да и мясо приготовлено не раньше пары часов назад. МакГонагалл довольно кивает своим мыслям – да, заклинание сработало как надо, сохранив тепло и вкус, но почти сведя на нет запах. От него у замученного голодом человека голова закружится раньше, чем он поднесет ко рту первый кусок.
Ешь, – она заглянула в сумку, рассматривая, что там осталось и не забылось ли что-нибудь. Нет, пока все шло по плану. Разве что наполнить еще одну чашку водой? Да, есть без воды будет не очень-то полезно, так что Минерва, недолго посомневавшись, второй раз налила в пиалу воды и готова была вновь напоить Тома. – Честно сказать, я рассчитывала обнаружить тебя в чуть менее… плачевном состоянии. Нет, я не обольщалась по поводу комфорта камер Азкабана, но все-таки недооценивала трусость и подлость отдельно взятых личностей.
Минерва оглядывает камеру. Что можно сделать, чтобы после ее ухода условия стали хоть немного лучше? Или, может быть, ей стоит убедить Фаджа подписать еще парочку приказов? Это будет лучше, чем любая единовременная помощь. А еще лучше… Взгляд переносится к крохотному оконцу в потолке. Нет, того, что было бы для него лучше всего, она сделать не сможет. Пока не сможет. Теперь эта оговорка необходима, потому что время показало, что зарекаться не стоит не только от сумы и тюрьмы, но и от многого другого.
В прошлом году ты не захотел поговорить со мной, хотя тогда я вполне серьезно предлагала тебе разговор. Вместо этого ты убил четверых пленников и заставил меня стоять перед тобой на коленях. Я, конечно, оценила твое чувство юмора относительно избиения Дамблдора, но вопросы-то остались. Хотя бы, для начала… Почему именно таким способом, Том? Ты умный человек. Ты мог не развязывать войну, мог не становиться всеобщим врагом. Пост в Министерстве куда лучше подошел бы для достижения твоих целей.
А после той встрече в подземелье она все-таки задавала вопросы, только не ему, а Альбусу. В том числе: почему бы Дамблдору не остановить Риддла, если для него это так просто? Она обычный человек, она не мудрейшая и не светлейшая, она считала, что убийцу следует остановить, если это возможно сделать, остановить при первой возможности!.. Он что-то отвечал ей. Что-то, что убаюкало ее уставший разум, измученный пытками. И сейчас она уже не могла вспомнить ответ

+1

8

Я не верил в свет. Никогда. Это было слишком эфемерное, хрупкое, что можно было разрушить одним дыханием. Чем-то случайным, что не поддавалось объяснению. Свет по определению слишком хрупок. Должна быть почва, должно быть обстоятельство или что-то еще, чтобы оправдать веру. В тьму верилось куда проще. Наверно, это и есть моя большая ошибка. И вот она здесь. Не из сожаления или чувств, а просто потому, что ей хочется знать ответы.
Я униженный, измученный, готов тереться об ее руки, как человек низшего общества, которому хочется хоть немного заботы. Еда, которюу она принесла, пусть не пахла так, как я помнил, но заставляла меня нервно сглатывать. Я не чувствовал, но смотрел. И внутри меня все было далеко не так спокойно и гладко, как снаружи.
Я ел жадно. Знаю, что после ее ухода, такое пиршество мне не позволят. Она не принесла обычной тюремной еды, эта была совсем другой, как напоминание о моей  жизни, которая так и не случилось. Я не достиг того, к чему стремился. И это доставляло некий дискомфорт. Я выглядел жалко. Даже в ее глазах я читал это.
- Ты заколдовала его, - безошибочно угадываю я. Я не считал ее светлой, не считал ее темной. Она была единственной. Она была той, которая могла держать в узде меня и руководить мной, она была той, чьего мнение слушался Дамблдор. Она был единственной, невыносимой, но от того более желанной и родной. Но это все так далеко в прошлом, что не могу даже думать об этом. Я причинил ей столько боли в настоящем, что все равно думаю о том, что яд может быть в еде, тогда это будет спасением. Я умру. Не полностью. Я даже умереть не могу, как человек! – Ты никогда не была похожа на меня, - вдруг вспыхивают мои глаза. – Ты всегда была лучше.
С этим нельзя спорить. Она была лучше. Она могла быть моей, но не сложилось, не случилось. Теперь это дела минувших дней.
Минерва говорит об отдельно взятых личностей, но я-то понимаю, что пусти ко мне основную массу тех, кого я обидел при нормальной жизни, они не оставили бы от меня живого места. И это было бы милосердием. Милосердие мне не чуждо. Доедая еду, принесенную Минервой, я лишь ухмыльнулся. Поставить ее на колени было делом несложным, но заставить ее преклонить колени – невозможным. Как бы пошло и вульгарно не звучало это, но факт оставался фактом, и не мне в таких условиях козырять этим.
- Каким? – вскидываю голову. – Почему похитил тебя? Я не делал это. Так случилось, что ты была среди тех, кого  захватили мои люди. Случайность. Но я не мог позволить им убить тебя. Руководить психопатами непросто. Они пытаются убить или тебя или тех, кто тебе дорог.  У меня не было выбора. И ты…- шумно вдыхаю воздух. – Другого ты бы не приняла. Я не был тебе другом, с которым ты захотела бы скоротать вечер я был тебе никем, только мальчиком, который совершил непростительный поступок. А оно жгло меня все это время.
Оно жгло внутри. Рвало сердце на части. Он не был светлым, но и тьма не могла его поработить. Тьмой легко оправдываться. Легко говорить, что во всем виновата только она. Я не был трусом, который мог бы скрываться за своей тьмой, но признавал ее власть надо мной.
- Потому что будь я Министром Магии я бы не смог подчинить себе всех. Это тонкая игра, Минерва, среди Пожирателей Смерти полно тех, кто служил Министерству, твоих учеников, учеников Дамблдора, полно тех, кто считал себя светлых, а не только отребья, которое заранее списали в социопатов. Да, таких тоже много, но это не все. Я ненавижу Министерство Магии, я ненавижу эту жизнь, Минерва, - и правда, я ненавидел Министерство Магии всеми фибрами души. Стань я Министром Магии я бы разрушил его до основания. Наверное я даже его спас своей ненавистью.  Но ради нее выдавливаю. – Какой из меня Министр Магии? Мне было бы все равно, кто поддерживает меня, кроме одного единственного человека. Но ты бы не пошла голосовать за меня.
Отодвигаю тарелку. Есть резко больше не хочется. Меня тошнит. Не от еды, от себя. Я проклятый, больной человек, спасти которого может только смерть, а я…Я пытаюсь жить, но не понимаю ради кого или ради чего я это делаю. Убить меня нельзя, но и жить мне невозможно. И снова ловлю на себе ее взгляд. Взгляд, который заставлял меня двигаться вперёд. Не прямой, который я бы мог видеть, а тот, который я любил и который представлял себе.

+2

9

«Я был тебе никем».. Пф. Ты и сейчас мне никто. Всего лишь человек, для встречи с которым я воспользовалась непростительным заклинанием» – Минерва смотрит на Тома и молчит. Очередная вспышка молнии вдруг освещает камеру и выхватывает из тени его бледное худое лицо. Она невольно вздрагивает и мысленно корит себя за это, но уж слишком эта картинка похожа на то, что снилось ей в страшных снах. В этих снах далеко не всегда боль и смерть, часто – тоска и страх, темнота, чьи-то лица, в том числе и его лицо, ощущение падения в пропасть. Вероятно, такие сны не должны сниться победителям?.. – «Всего лишь мой заклятый враг. Говорят, враги вернее иных друзей. Никогда не сомневалась в правдивости этого утверждения…».
Нет. Я не о том способе, которым ты решил устроить нашу новую встречу. Честно сказать, все эти годы мне не приходило в голову, что она может быть тебе зачем-нибудь настолько нужна, – ей она была не нужна, если не сказать больше – страшна, хотя МакГонагалл никогда не переставала ощущать, что связавшая их нить не разорвана. Ее попытка оборвать ее в первое лето взрослой жизни потерпела фиаско. С тех пор волшебница предпочитала не смотреть в глаза мужчинам, подходящим слишком близко, чтобы не дай Мерлин не увидеть тот самый пугающий взгляд. Только голубых глаз Дамблдора она не боялась, да еще одних… Но те, другие, предпочитали смотреть куда угодно, только не на нее, и она смирилась. – Я о том способе, которым ты хотел получить власть. Политика всегда казалась мне действенней грубой силы. Без нее не обойтись. Ну… не думал же ты, что просто захватишь власть в Магической Британии, разрушишь Министерство до основания и будешь упиваться победой и властью на его обломках? Вы, помнится, хотели создать новый дивный мир. А им тоже нужно управлять. Политика неистребима, Том. А ты рассуждаешь как капризный обиженный мальчишка, который точно знает, что ему не нравится, но понятия не имеет, что делать потом. Ты не согласишься со мной, но я бы сказала, что твоя победа принесла бы тебе не больше радости, чем твое поражение.
Странные мысли рождались в ее голове здесь и сейчас. Минерва настолько увлеклась ими, что забыла о том, где они находятся, забыла о том, как неудобно ей здесь и даже о том, что вообще-то рассуждает о планах своего врага и о том, как лучше следовало их осуществлять. Потому что ей кажется теперь, что не было никакого плана, не было великих целей, не было понимания того, что делать, когда будет свергнут неугодный строй. Была мания, одержимость, страсть. Была злость и обида. Кто перед ней – мастер темных искусств? Один из сильнейших волшебников в истории? Обиженный, несчастный мальчик из приюта? Человек, не нашедший своего счастья. Искавший его не так, не там.
Задумавшись и забывшись, Минерва подается вперед и берет Тома за руку. Ни прикосновение, ни взгляд, встречающийся с его взглядом, не вызывает отвращения. Слишком много она понимает в одночасье. Это понимание влечет за собой изумление и печаль, вызывает бурю внутренних противоречий, приводит в ужас – от того, к чему может привести человека несчастье, но отвращения в этой гамме чувств нет точно. Без понимания всего этого женщине, пожалуй, жилось лучше, но она сама выбрала, сама захотела прийти – и любопытство, в лучших традициях жанра, сгубило кошку.
Тебе не нужна власть, верно? На самом деле – нет. Тебе всегда отчаянно хотелось того, во что ты упрямо не хотел верить – любви. И тогда, много лет назад, тоже. Только после того, что ты сделал, я не могла смотреть на тебя. После того, что ты сделал с теми, кто защищал себя, свои дома, своих близких, я не хотела смотреть на тебя. Сейчас… пожалуй, тоже не слишком хочу, – МакГонагалл усмехается и пожимает плечами, но в то же время накрывает его ладонь второй рукой. – Но мне жаль.

+2

10

Я задыхаюсь от ее жалости. В каждом жесте, в каждом слове, в каждом звуке ее речи, я слышу то, от чего бежал всю свою сознательную жизнь. Это маленькие дети путают жалость с чем-то, что принимают за любовь или участие. Я не путал. Я всегда знал, что жалость – удел слабых. Но кто из нас слаб сейчас: я, существо, которое даже не может подняться на ноги и ровно смотреть перед собой, или она, женщина, пришедшая навестить того, кто отравил ее будущее.
Я не умел любить, и она это понимала. Может быть, поняла это только сейчас. Но в начале своего пути, я отчаянно нуждался в этом чувстве. Мне крайне необходимо было быть кому-то нужным. Лишенный родительской любви, брошенный в мир взрослой жестокости, я потерял возможность сохранить в себе что-то светлое из своего детства. Но если вдуматься, то этого светлого было немного.  Я прошел семь кругов ада под пытливым взглядом голубых глаз. Он не пытался меня воспитывать, и долгое время я считал, что он просто меня бросил. Альбус Дамблдор был первым человеком, к которому я тянулся всем своим естеством, но он избегал меня. И тогда я постигал эту жизнь так, как получалось.
- Это должен был быть другой мир. Мой мир. В котором не будет той боли, которую я испытывал каждый день своей жизни. Яне такое чудовище, Минерва, каким меня представляют, каким я сам себя считаю. Каким я стал по воле судьбы и своим желаниям. У меня было сердце, у меня была душа, но что делать с ними я не представлял, - ее прикосновение пугает меня больше, чем немые стражи Азкабана, которые в ночной тишине начинают греметь ключами. Не знаю почему, но человеческое тепло, приправленное участием, пугает меня, заставляет вывернуться наизнанку змею, оставшуюся во мне. Я не заслужил. Горько усмехаюсь, когда он заканчивает говорить, но ее руки все еще на моих ладонях, и это едва уловимое тепло, которое следует от нее в меня, заставляет меня замереть. Я даже забываю дышать. За всю свою жизнь, никто не прикасался ко мне вот так просто, вот так нежно, пусть даже эта нежность была мной надумана. Она была здесь, не смотря на ту грязь, которую я совершил с ней, и незнакомая признательность зарождалась во мне. Если мне будет суждено умереть в ближайшее время, я умру с чувством того, что испытал в своей жизни все…почти все. – Я пытался любить, но никто не объяснил мне этого чувства, а понять самостоятельно я оказался в не в состоянии.
Ни в коем случае, я не оправдывал себя. Каждое мое действие было оправдано мною и моим желанием построить новую империю на руинах старой. Только уничтожив то, что предшествовало, можно построить новое, что можно будет изменить под себя. Я не хотел старой жизни, я хотел создать новую. Где моя мать смогла бы избежать искушения влюбиться в грязного маггла и сломать себе жизнь. Где сотни таких матерей могли бы жить совсем другой жизнью. Это то, что кипело во мне, обжигало и уничтожало. Но в этой идее каждый мой последователей находил свое. Они не шли за мной, ослепленные своим желанием, они шли за мной не потому, что были обижены на мир, как говорит Минерва, а я…
Возможно, она знает меня куда лучше, чем я сам себя ощущаю, но уже слишком поздно, чтобы что-то менять.
- Я был ослеплен тобой. Когда мы были одни, я был другим, но когда…с ним…во мне словно что-то менялось. Та тьма была привлекательной, простой, легкой в восприятии, и я поддался. Жалею ли я? Нет. Я никогда ни о чем не жалею, - резко для ослабшего организма дергаю ее к себе, но не прикасаюсь к ней так, как хотелось бы. Просто сжимаю ее плечи и смотрю в глаза, которые никогда не посмотрят на меня с чувствами. Хорошо хоть не с отвращением, мысленно виню себя за глупый порыв. Разжимаю пальцы, с печалью наблюдаю за остатками воды, что растекаются по камню между нами. Между нами уже слишком много воды, которая утекла в неизвестно направлении. Ее не соберешь решетом.

+2

11

Нужно было пережить несколько лет войны, смертей, страха и крови, чтобы однажды оказаться посреди Северного моря, в месте, из которого большинству обитателей уже не суждено выбраться, чтобы услышать все то, что сейчас слышала Минерва. Когда человеку уже нечего терять, когда он не рассчитывает на будущее даже в самых смелых мечтах – ему незачем лгать, и мысли становятся словами. Минерва слушала и пыталась понять, могло ли измениться хоть что-нибудь, если бы она слышала эти слова раньше? Могла ли она изменить его, и если могла, то насколько? Возможно ли было обойтись без этих страшных лет, если бы одного несчастного человека просто кто-то по-настоящему полюбил? Полюбил вопреки, полюбил, чтобы спасти погибающее сердце… В свои семнадцать она этого не смогла и не видела в том своей вины. Почти нет. Но смогла бы она – потом?..
 – Я думаю, сердце есть у тебя и сейчас, – возражает Минерва и чуть сильнее сжимает его руку в своих ладонях, словно собираясь сейчас же проверить, гонит ли это сердце кровь по венам, греет ли руки, стучится ли пульсом. Руки были холодными. – Вот так же, как ты, живет оно на цепях в темной камере и уже само сомневается в своем существовании, но оно есть. Я скажу банальную вещь, но никто не рождается убийцей.
Чувство юмора у судьбы было своеобразное. Единственным человеком, который полюбил ее раз и навсегда, оказался ее враг. Минерве трудно было понять эту любовь, и не было в ней уверенности в том, что это именно любовь, а не одержимость, не мания, не самовнушение, которое зачем-то понадобилось тому. И все-таки… от обиды было никуда не деться. На себя, на него, на весь свет. Всю жизнь она боялась увидеть его глаза, всю жизнь бежала от любви – случайно или намеренно, а в некотором роде Том все-таки добился своего, она никогда не была рядом с ним, зато он всегда маячил где-то за ее спиной.
 – Возможно, я еще тогда попыталась бы отвоевать тебя у твоей тьмы. Возможно, мне хватило бы сил. Хотя… не знаю. Все-таки это было страшно, и попытаться простить и понять в семнадцать лет… – Минерва пожимает плечами. Ей нечего ему пообещать и нечем обнадежить, но все еще хочется кое о чем спросить. И она уже было открывает рот с новым вопрос, когда Риддл неожиданно подается вперед, порывисто обнимая ее за плечи.
МакГонагалл не может справиться с ужасом, который охватывает ее в первое мгновение и бесконтрольно плещется в глазах, едва не вырываясь наружу вскриком. Сначала ее пугает то, что кто-то так вероломно нарушает ее личное пространство, а когда женщина понимает – далеко не сразу! – что это делает человек, из-за которого этот страх преследует ее так давно, становится совсем худо. Внутри все леденеет, немеет, сердце ухает куда-то вниз… а потом том отпускает ее, и все заканчивается.
 – И вот так всякий раз, – с грустной и злой усмешкой сообщает Минерва, через десяток долгих-предолгих секунд подняв на мужчину глаза. В них снова царит спокойствие. Пояснять как «так» она не собирается, не сомневаясь, что он видел ее глаза и даже, возможно, почувствовал часть того, что ощутила она. – Думаю, ты можешь собой гордиться. Но я хотела спросить о другом… Скажи, что бы ты стал делать, если бы вновь получил свободу? Свободу, но не власть.
Ей интересно. Интересно настолько, что она готова забыть о только что пережитом и продолжить разговор как ни в чем не бывало. Более того, МакГонагалл поднимает упавшую чашку из-под воды и тянется к сумке, где помимо еды и воды у нее есть несколько зелий. Пара порций укрепляющего не восстановит здоровье узнику, но она склонна полагать, что кое-что лучше, чем ничего. А еще она собирается вернуться сюда снова, хотя если спросить «зачем?», вряд ли получишь ответ. Зато можно получить заклинанием в лоб.
В чашку льется сперва вода, затем светло-голубая жидкость из склянки. Помешивая все это концом волшебной палочки, женщина наблюдает за реакцией Тома на ее действия. Интересно, он все еще думает, что она хочет его отравить?..

+1

12

Я, действительно, верил в свою идею. Ослеплённый желаниями создать новый мир, в котором будет место для меня, я не думал о том, чем он может обернуться до других. Я сжигал города, уничтожал память, чтобы строить нечто новое. Боролся с теми, кто пытался меня остановить, не понимая, что бороться мне надо с собой. Я не чувствовал себя опасным, тем более для собственной пкрсоны.
Но именно во мне и крылся секрет всех моих неприятностей. Именно я был виновен в бедах, обрушивхся на мои плечи, и не только мои. Я смотрю на неё впервые чистым взглядом, без попытки понять, что именно движет её желаниями. Она была нужна мне тогда, когда мой жизненный путь только начинался. Она, как прежде, необходима мне. С каждым днём я чувствую, что приближается бездна. Та самая, беззубая бездна, которая отражается в моих глазах. Она привлекала меня своей темнотой, но свет, исходящий от Минервы, снова заставлял меня задуматься.
Мне больше некуда идти. Некуда бежать, некуда стремиться. Четыре стены навсегда станут моим пристанещем, моей адовой клеткой. Медленно перевожу взгляд от её глаз на её губы, давно желанные. Возраст сделал её только краше. Признаться, я не понимаю, что она имеет в виду. Я сделал что-то не так, но думал, что это связано с тем случаем у Чёрного Озёра. Не могу отделаться от  мысли, что она имеет в виду что-то другое.
- Я бы хотел, чтобы ты была моей. Всегда моей. Я бы мог стать лучше. Для тебя одной, - с горечью признаюсь я. Может быть, если бы я сказал ей это раньше, события наших жизней изменились. Но я молчал тогда, и молчал бы сейчас. Но её взгляд проникал прям в душу, в то чёрное месиво, что было в моей груди. - Я бы попытался тебя добиться.
Говорю правду, снова скрещивая наши взгляды. Никогда не смогу понять, почему хочу видеть её свет рядом с собой. Не скажу, почему моя тьма так тянулась к этому свету, так хотела, быть уничтоженной её улыбкой. Осмеливаюсь снова к ней прикоснуться, на этот раз это осознанное решение, а не порыв. Это, чего я хотел - чувствовать её тепло под кожей обескровленных пальцев.
- Ты можешь мне не верить, имеешь на это полное право. Но ты единственная женщина, которую я любил в своей жизни. И так останется, - улыбка, внезапно добрая и искренняя, совсем не вяжется с образом монстра, с репутацией кровопийцы, которые я так долго и сознательно зарабатывал. Не отнимаю своей руки. Внезапно я даже рад, что смог сказать ей это. Мне стало спокойней. Она слишком благородная, чтобы использовать мои слова против меня же. Слишком гордая, чтобы допустить возможность правоты с моей стороны. - Но я получу свободу только, когда душа вырвется из этого тела. Даже если бы случился мировой бред, в котором меня оправдали, я был бы не свободен. Постоянно под чужими взорами, изгой, существо, не человек, которого все ненавидят. Я не умею мечтать и не верю в лучшее, но я благодарен тебе за этот визит. Ты позволила мне ощутить себя нужным. Хотя бы на одно мгновение поверить, что я мог бы быть любимым.
Я осторожно подаюсь вперёд, чтобы коснуться её губ в совсем невесомом поцелуе. И отстранаюсь, потому что это мой выбор. Мой, не её. То, что произошло со мной лишь доказательство того, что в своей жизни я совершал только грехи, творил только зло. Но, кажется, у меня осталась надежда увидеть свет. Хотя бы всего один луч, бликами отразившийся в моих глазах. Мне горько и больно от жизни, которую я прожил. Мне стыдно за многое, что я сделал. Но я не жалею о том, чтом совершал.

+1

13

Поддавшись неожиданной панике один раз, больше Минерва не отстраняется, больше не пытается отстраниться от него, хотя это очень просто сделать – она знает, что он не пойдет за ней, если она поднимется на ноги и отойдет на несколько шагов, она знает, что может просто уйти. Но она не уходит, заворожено слушая Тома. Интересно, когда-нибудь прежде эти стены слышали признания в любви? Умудрялись ли мужчины и женщины преодолеть все немыслимые преграды, чтобы встретить здесь кого-то и договорить все, что не сложилось в лучшие времена? Ей сложно было представить подобную историю: другую такую безумную женщину, другого такого сумасшедшего мужчину. Может, оно и к лучшему. На земле есть тысячи мест, куда больше подходящих для признаний, чем Азкабан.
И пока она обо всем этом думает – Том вдруг целует ее. Осторожное мимолетное прикосновение, которое неожиданно отзывается внутри не страхом, не ненавистью, а теплом. Минерва не отвечает ему, но улыбается и задумчиво смотрит – поймав взгляд, глаза в глаза. У Реддла какой-то другой взгляд. Не такой, как тогда, когда они встретились в подземелье с решетками из геральдических роз (с тех пор волшебница терпеть не может розы), и даже не такой, каким он был, когда она только ступила на порог этой камеры. В этом взгляде больше человеческого, чем когда бы то ни было.
А я могла бы тебя полюбить, – просто отвечает она на его «бы», и это уже кажется куда менее ненормальным, чем раньше. – Если бы мы тогда остались танцевать. Мне всего-то нужно было быть чуть капризнее, – о том, что сталось бы тогда с третьекурсником, думать не хочется. Ведь он выжил бы, правда? Ведь не рискнули бы они убивать в стенах школы? Совесть царапается даже сейчас, на это безобидное «если бы». – Но мы никогда уже не узнаем, как сложились бы наши жизни. Придется довольствоваться тем, что мы имеем в результате.
Чашку с зельем, которое намешала пополам с водой, Минерва протягивает Тому. Сейчас он выглядит немного лучше, чем каких-то полчаса назад, но одна порция воды и пищи не способна вернуть человеку силы, растраченные за полгода заточения. Одна порция зелья на это тоже не способна, но «что-то лучше, чем ничего» – это просто девиз сегодняшнего дня.
Пей, это немного поддержит твои силы. А потом я приду снова. Если ты захочешь меня видеть, конечно. А пока скажи, что еще я могу сделать для тебя? Ты хочешь еще есть? Пить? Чего ты хочешь? И, знаешь… – вновь оглядев камеру, женщина натыкается взглядом – в очередной раз! – на несчастный матрас с промерзшей и вымокшей соломой внутри. С этим она может и справиться, не привлекая внимания стражей. Одно заклинание, и солома внутри становится сущее и мягче. Второе – очищается и высыхает ткань, третье – она нагревает матрас так сильно, что он будет остывать еще долго, может быть, сохранит тепло до следующего утра. – Знаешь, мир не ограничен пределами Магической Британии. Существует множество стран, где и не слышали о нашей войне. Существует много путей и… может быть, один маленький шанс.
«Шанс того, что я когда-нибудь пойму себя до конца и рискну жизнью. А пока сиди-ка ты здесь, мой дорогой враг» – заканчивает МакГонагалл фразу мысленно и переводит взгляд с творения рук своих, в смысле, постели узника, обратно на Риддла. Пока ей просто нужно знать, может ли она еще как-то облегчить его пребывание в четырех стенах до того момента, как вернется сюда снова. А в том, что вернется – сомневаться не приходится, женщина уже решила, что нужно подписать у Фаджа больше, чем один пропуск, чтобы не суетиться с крайне полезным, но сомнительным заклинанием «империо» всякий раз.

+1

14

Я никогда не думал, что скажу эти слова слух. Никогда не думал, что смогу почувствовать тепло человеческих чувств, эмоции, которыми наполняется нормальный человек при виде другого, который ему не безразличен. Не предполагал, что мне выдастся еще один шанс сказать ей о том, о чем промолчал в свои детские годы. Мне пришлось слишком рано повзрослеть, но я не желал об этом. Никогда не жалел о том, что дела в своей жизни. Считал себя виноватым, возможно, но не жалел. Это опыт, богатый опыт за моими плечами. И ненависть, тоже чувство.
«А я смогла бы полюбить тебя»
Эта фраза сводит с ума и без того расшатанный разум и нервы. Я выставляю ментальные блоки, но стражи это тюрьмы куда сильнее меня, их слишком много, и они упиваются моей беспомощностью, они упиваются сломленностью человека, потерявшего все, в первую очередь себя. Мы никогда не узнаем, как сложились бы наши судьбы, если на том перекрестке пошли бы другим путем. Может быть, она была права. Может быть, ей стоило быть более настойчивой, но я уже не в том возрасте и не в том положении, когда перекладываешь свою вину на чужие плечи. Я сделал достаточно для того, чтобы он чувствовала себя виноватой во многих вещах, вот только в моей изувеченной судьбе ей винить себя не стоит.
- Только не думай о том, что ты в чем-то виновата. Как говорит Дамблдор, далеко не всегда получает то, на что мы рассчитываем, совершая то или иное действие, - вопреки своим желаниям, я запоминал все, что говорил Альбус Дамблдор. А теперь я еще буду помнить ее слова. Я подаюсь вперед, послушно припадаю губами к пиале, снова наполненной водой. А в голове так и звучат ее слова. Зачем она сказал их? Чтобы подбодрить меня или раздавить сильнее? Что они зачали на самом деле? Пожалуй, у меня появилась новая пища для размышления. Несколько бессонных ночей мои мысли будут заняты этими вопросами. – Я был бы рад, если бы ты находила время, чтобы навещать меня. Вот только тебе стоит быть осторожней. Не хочу, чтобы ты оказалась в одной из соседних камер.
Отставляя пиалу, снова касаюсь ее рук, чуть сжимаю их в тонких бледных пальцах. Ее визит сегодня спас меня от безумия.  Она даже не представляет, как много сделала для меня, и я не хочу говорить об этом вслух. Не нужно ей думать о том, как посмотрят на это люди, если узнают. Оценит и поймет только Дамблдор.
- Просто будь осторожна, и…- закашливаюсь. И целую минуту трачу на то, чтобы восстановить дыхание. – Постарайся стать счастливой. Если хочешь знать, меня это почти убьет, - с легкой усмешкой говорю ей. Мне становится легко, будто у меня появилась возможность отпустить собственные грехи. Даже если она не придет, я уже иначе смотрю на жизнь. А если придет, что ж я буду только рад послушать о том, как складывается ее жизнь без меня. Никогда не признаю этого вслух, но порадуюсь за то, что она научилась жить после того, как я сломал ее.
- Мой маленький шанс, Минерва, гореть в аду. Однажды закрыть глаза и больше не проснуться. Это единственное, о чем я, действительно, мечтаю, - мой голос звучит тихо и, как будто,  со стороны. Это признание срывается с губ прежде, чем я осознаю, что именно я хотел сказать. В голове были совсем другим мысли, но сказанных слов не возвратишь. – А теперь верни, как все было. Не хочу, чтобы кто-то заподозрил тебя в том, что ты помогаешь самому опасному преступнику минувших лет.
Я отступаю на несколько шагов, намного более уверенных, чем теми, которыми я приближался к ней во время прихода. Язык не поворачивается сказать ей банальное спасибо. Но в этом весь я.

+1

15

Последние минуты в этой камере. Минерве уже сейчас непросто вспомнить и поверить в то, что где-то существует огромный живой мир. Мир стремительно, за какой-то час сводится к острову в Северном море, с которого нет пути назад, кроме которого не существует более ничего. Что удивительно – изолированность острова пугает ее сейчас гораздо меньше, чем шумный суетливый мир, который встретит МакГонагалл по другую сторону портала. В этот мир придется вернуться с новым знанием, новыми чувствами и как-то научиться с этим жить. Хотелось отложить этот момент, не встречаться с ним как можно дольше, но…
Виновата? Перед тобой? Только в том, что не рассказала обо всем Альбусу в ту же ночь, – невесело усмехается Минерва, неожиданно понимая, что в этих словах правды не меньше, чем нарочито злой насмешки. Это, может быть, могло бы ему помочь, Дамблдор не испугался бы настолько, чтобы сдать Тома в Азкабан на пожизненный срок. Он бы придумал что-то более гуманное и действенное. Ведь придумал бы?.. Даже в таком сомнительном деле, как перевоспитание самого опасного преступника Магической Британии, волшебница готова была довериться своему другу и наставнику. Тогда, но не теперь. Теперь и он не сочтет это хорошей идеей. – А моя вина перед всеми остальными… едва ли касается тебя. Хотя, несомненно, ты принял в этом активное участие. Последние десять лет только этим и занимался, если уж говорить откровенно. За меня можешь не беспокоиться – у меня слишком много дел и слишком мало времени, чтобы перестукиваться с тобой долгими штормовыми ночами.
Женщину бросает из крайности в крайность – от искренней заботы до сердитой язвительности. Войну никуда не денешь, даже признанием в любви не перечеркнешь. Минерва не может и не хочет расставаться со злостью, которая жила в ней все эти годы. Ее враг пока ничем этого не заслужил. Ну, почти. Пусть не обольщается, по крайней мере.
Но да, я буду осторожна, конечно, – чуть мягче произносит МакГонагалл, когда Риддл берет ее за руки. Она бережно сжимает его тонкие пальцы своими и невольно вздрагивает от звуков кашля. Страшно подумать, как холодно и промозгло бывает здесь, когда меняется ветер, как изматывающе тоскливо, когда он воет, пробираясь в щели. – Только насчет счастья ничего пообещать не могу.
Была ли она счастлива хоть когда-нибудь?.. Краткими моментами, яркими проблесками. Она была счастлива, когда нашла свое место в школе и когда люди не гибли десятками. Сейчас война как будто бы закончилась, но прежнего душевного равновесия Минерва обрести не могла, потому и пришла в итоге сюда. Разумеется, лучше не стало. Но стало хотя бы понятнее.
Утешаясь этим, волшебница решительно поднялась на ноги, подхватила с пола сумку и вновь взяла в руки палочку. Вернуть как было. Своевременное напоминание. Тихо позвякивая, тянутся к рукам и ногам цепи. С тихим неумолимым щелканьем смыкаются на щиколотках и запястьях. Гостья внимательно наблюдает за этим, хотя ей очень не хочется на это смотреть. Следом за кандалами ложатся в нужном порядке укреплявшие их заклинания. Как же они его боятся, Мерлин!..
Может, тебе и стоило бы гореть в аду. Но я все-таки не желаю тебе такой судьбы, – со вздохом МакГонагалл отступает на пару шагов, но уже от самой двери возвращается, чтобы коротко, порывисто обнять мужчину и снова уйти, теперь уже окончательно. Она не прощается, не оборачивается на пороге и не медлит у двери, когда та с тяжелым лязгом закрывается за ней. Только необходимые действия: запереть все замки, расколдовать стражей, которые еще с полчаса будут медленно приходить в себя и ругать друг друга за сон на рабочем месте.
По узким темным коридорам Минерва движется к выходу. Если на ругательства, стоны, сумасшедшее бормотание и даже на пугающую тишину она еще способна не реагировать, то от того темного, потустороннего, леденящего, что тянет к ней незримые руки, спасенья нет. У самого выхода ей становится так худо, что волшебница уже готова призвать на помощь Патронуса, но тут холодный ветер морскими брызгами ударяет ей в лицо. Выбралась. Шаг – и можно уходить порталом.
Азкабан остается за спиной, а с ним и его пленник. Но из мыслей им теперь долго, долго не уйти…

+1


Вы здесь » HOGWARTS. PHOENIX LAMENT » Архив завершенных личных эпизодов » [30.04.1982] Пожизненно, без права переписки